Диверсант. Том 1 - Дмитрий Лим

Скорее нет, чем да. Я многое повидал на своём веку и сейчас, под адреналином, просто не обратил внимания. Отодвинул её в сторону и продолжил искать. И… нашёл.

Под куском брезента скрывались два трупа: красного командира и рядового солдата. Лица наших были залиты кровью, глаза открыты и смотрели в серое небо. А вот рядом, чуть поодаль, лежала трёхлинейка! Ствол был чистый, затвор в порядке. Да ещё и ремень для ношения был! Удобно!

У меня аж сердце ёкнуло. Берданку, которую я таскал с собой как символ бесполезной защиты, я решил даже не поднимать…

Вместо неё взял трёхлинейку, проверив затвор и магазин. При этом у краскома на поясе висели кобура, тяжёлый кожаный подсумок, нож и планшетка. Я быстро расстегнул поясной ремень, раскрыл подсумок и заулыбался! Ремень очень высокого качества, куда лучше моего неказистого пояска, поэтому я без раздумий поменял его на командирский.

У рядового в подсумке нашлись две полные обоймы к трёхлинейке, а у краскома — ТТ с запасным магазином, россыпью патронов и планшетка. Планшетка, к слову, не разочаровала. Внутри лежали карта — полковая схема с нанесённой обстановкой — и несколько обрывков донесений, испачканных кровью. Я снял подсумок и побежал к машинам.

Даша в это время тащила из кабины полуторки тяжёлый санитарный мешок. Лицо её было перемазано сажей и чужой кровью, но взгляд обрёл хоть какую-то концентрацию. Она делала то, что умела. То, ради чего была здесь.

— Бинты, йод, перевязочные пакеты… — бормотала она, перекладывая содержимое в свою сумку. — Куча барахла… но есть ампула морфия, шприц «Рекорд»…

— Отлично!

Петька в это время сидел у разорванного вещмешка и сгребал в другой, целый мешок серые, твёрдые сухари.

Ганна молча возвращалась от обочины. В руках она несла три фляги. Две были алюминиевыми, солдатскими, одна — медной, командирской. Она подошла ко мне, потрясла каждую над ухом и так же молча кивнула: вода была.

— Всё, хватит! — скомандовал я, оглядываясь на небо. — Время!

Я быстро пересчитал патроны из подсумка. Десять штук к трёхлинейке и пять уже в ней. Плюс восемь патронов россыпью для ТТ. Только вот… насколько правильно было бросать берданку?

Показал пальцем, мол, минуточку, спустился за берданкой, поднялся и передал её в руки Гене.

— Там один патрон, — прокомментировал я. — Выкидывать нельзя. МП оставляем, на всякий случай. Вдруг на фрица налетим да раздобудем магазины.

Гена лишь хмуро кивнул. Я развернулся и обратил внимание на Дашу. Она за каким-то хреном вернулась к машине и стояла у кабины, не двигаясь. Пялилась на обгоревший труп водителя, который так и умер, вцепившись в руль.

Понимая, что её нужно «взбодрить», быстрым шагом направился к девушке. Но даже сделать ничего не успел, как она прошептала, не оборачиваясь:

— А если кто-то выжил? Может, это не все?

— Если бы выжили, уже ушли, — жёстко ответил я, затягивая ремень на планшетке. — У нас минута. Может, даже меньше.

И в этот момент Даша повернулась к кустам у обочины, метрах в десяти от нас.

— Там… кто-то есть, — прошептала она.

Я прислушался, но ничего не услышал. И только было собрался сказать, чтобы мы уходили, как Даша сделала шаг в ту сторону.

— А ну стой! — прошипел я, но она меня не послушала.

Она рванула к кустам, раздвинула их и ахнула. Я подскочил к ней, рывком оттаскивая назад, но потом сам увидел.

Наполовину зарывшись в грязь, на спине лежал красноармеец. Молодой парень, почти мальчишка, грязный и… как мне показалось, синий. Но, к слову, живой. Только вот его гимнастёрка на животе была пропитана кровью, а сам живот неестественно вздулся.

Дыхание было прерывистым, свистящим, с каждым вдохом из раны на боку выходили зловонные пузыри газа.

Даша опустилась рядом с ним на колени и начала щупать пульс.

— Ранение в живот, — сказала она тихо, как будто самой себе. — Очень тяжёлое. Проникающее…

Она открыла санитарную сумку, начала доставать бинты, но я, осмотрев бойца, резко осадил медсестру.

— Нет, уже не поможешь.

Даша замерла, непонимающе уставившись на меня.

— Что?

— Перематывать бессмысленно. Потратим бинты впустую.

В этот момент солдат пришёл в себя. С трудом открыл глаза, посмотрел сначала на Дашу, потом на меня и прошептал:

— Пить… — хрипнул он, пытаясь поднять голову. — Воды… сестричка… пить…

Голос был таким слабым, что у меня самого внутри всё сжалось. Но пить ему было нельзя.

— Воду ему нельзя давать, — тут же сказал я. — Если он попьёт, он умрёт в агонии, — процедил я, глядя на умирающего. — Поняла?

Даша сжала в руке флягу, которую только что сняла с пояса.

— Стас… может, хоть глоток? Он же мучается! Как можно…

Я резко схватил её за локоть и отвёл на несколько шагов в сторону — за край окопа, где нас не слышал солдат.

— Даша, послушай меня спокойно, — заговорил я уже тише, но твёрдо. — При таких ранениях вода попадает прямо в брюшную полость. Вызывает перитонит, сепсис. Это усилит боль так, что он будет кричать, пока не умрёт! Пойми, это не милость, это садизм. Мы не можем так с ним поступить.

Она отвернулась, плечи её дрожали.

— Но он же просит… Он страдает…

— Знаю, — я положил руку ей на плечо. — Но мы не можем ему помочь. Мы можем только не делать хуже. Пить ему нельзя. А вот губы смочить — можно. Намочи тряпку и протри ему рот. Глотать не давай, просто смачивай. Хоть так полегчает.

Даша заморгала, словно до неё не сразу дошло. Потом кивнула, торопливо смочила из фляги край бинта и вернулась к бойцу. Я шёл следом.

Мы подошли к нему. Он всё ещё был в сознании, смотрел на нас мутным взглядом. Даша опустилась на колени, осторожно провела влажной тряпицей по его потрескавшимся, запёкшимся губам. Раз, другой. Солдат судорожно облизнул их, и в его глазах мелькнуло что-то вроде благодарности. Свободной рукой он слабо сжал её пальцы.

— Сестричка… — прошептал он. — Не уходи… посиди со мной… немного…

— Конечно, — тихо ответила она, снова смачивая ему губы. — Я здесь. Я с тобой.

Боец прикрыл глаза, отдышался. А потом, словно это облегчение развязало ему язык, заговорил. Тихо, толчками, между вдохами:

— Немцы… на восток ушли… колонной… там, — он едва качнул головой. — А на юг… через болото… гать старая есть… по ней уходить надо… не по дороге…

— Тихо, тихо, не трать силы, — Даша вновь поднесла тряпицу к его губам.

Но он уже сказал, что хотел. Грудь его