Рассвет русского царства. Книга 12 - Тимофей Грехов

Казанское ханство.

Стена держалась уже из чистого упрямства. Трещина у одинокой башни за два дня расползлась вширь и дала боковые отростки… пушкари работали посменно, и вопрос времени, когда стена окончательно падёт.

Вернувшись в шатёр, я послал за Холмским.

Он приехал от обоза. И по выражению его лица я не заметил ни намёка на обиду. Выдержке этого человека можно было позавидовать. Другой бы дулся, а Данила Дмитриевич поклонился так, словно мы вчера расстались за дружеской чаркой.

— Звал, воевода?

— Звал. Садись.

Когда он сел, я налил нам в бокалы вина. Холмский несколько секунд молча смотрел на кружку перед ним, наконец-то взял её и сделал глоток. Я тоже выпил, после чего без предисловий сказал.

— Ибрагим на переговорах грозил соседями. Насколько я понял, он послал гонцов в Астрахань и Чинги-Тура. Мне нужно знать — врёт он или нет.

Холмский, ничуть не удивившись, кивнул.

— У меня есть торговые люди, что ходят на Каму и в Сарай. До Астрахани доберутся недели за две, если Волгой. С Чинги-Турой хуже… туда и летом месяц пути, а по осенней распутице… к снегу обернутся, раньше не жди. Так что оттуда вряд ли кто успеет подойти. Посылать туда купцов бессмысленно.

— А если они уже вышли? — спросил я.

Холмский, немного подумав, кивнул.

— Сделаю. — Холмский помолчал и спросил прямо. — Это значит, опала кончилась?

— Опала, Данила Дмитриевич, будет кончаться частями, — ответил я. — Считай, что голову уже выпустили.

Он хмыкнул и у полога обернулся.

— Я тогда, на холме… — начал он.

— Я помню, что ты не соврал, — перебил я. — Единственный из всех. Поэтому ты сейчас здесь, а не при телегах. — Я сделал паузу. — Ты делал своё дело, я своё. Но… ты занял сторону старших Рюриковичей, а не мою. В этом твоя ошибка.

Он вышел, и я слышал, как он что-то коротко приказал своим у коновязи.

А через час Семён привёл гонца.

— Из Москвы, — сказал он. — От Великой княгини.

Глава 13

Гонец стоял у входа в шатёр и покачивался. Парню на вид было лет двадцать и, несмотря на молодость, было видно, что дорога его изрядно измотала.

Он протянул мне кожаный тубус с печатью Великой княгини и остался стоять, широко расставив ноги. Так стоят люди, которые боятся, что если сойдут с места, то упадут.

— Семён, дай ему воды, — сказал я. — И пусть сядет.

— Мне велено… — начал гонец.

— Сядь, — повторил я. — Пока ты стоишь, я читать не могу. Отвлекаешь.

Он сел. Семён сунул ему ковш, и парень присосался к нему так, что кадык заходил.

Я сломал печать.

'Дмитрий Григорьевич.

Клянусь тебе перед Богом. Клянусь детьми моими, Иваном, Настей, Еленой и Тимофеем. Клянусь всем, что мне дорого на этом свете… я не приказывала убивать Алёну Андреевну.

Я ехала к ней в гости. Ехала поздравить её с победой мужа, обнять её и передать ей твоё письмо, которое ты слал с гонцом из-под Казани и которое я, каюсь, придержала у себя, желая вручить его лично. Хотела увидеть её лицо, когда она станет читать. Вот и весь мой злой умысел, Дмитрий Григорьевич. Больше за мной ничего нет…'

Я опустил письмо на колени и какое-то время смотрел на стенку шатра.

Моё письмо. То, что я писал ей после победы над казанским войском. Про то, что у меня всё хорошо, про то, что скучаю, про то, чтобы берегла себя и детей.

Я тяжело вздохнул, поняв, что Алёна его так и не прочла.

— Бах! Бах! — ударили снаружи орудия, и стенка шатра вздрогнула. При этом заметил, как гонец, не привыкший слышать грохот орудий, вжал шею.

Я же вернулся к письму.

'Что было дальше, я знаю с чужих слов, потому что своей памяти у меня нет. Конь мой был убит и придавил меня, и я пролежала в беспамятстве несколько дней. Очнулась… а мир уже другой. Алёны нет. Двор твой взят приступом. Люди твои перебиты. И вся Москва шепчется, что это я, Великая княгиня, погубила жену своего воеводы.

Сейчас я стараюсь понять, что произошло. Буквально по крупицам… Творится неразбериха, и мне не с кого спросить за произошедшее… кроме как с самой себя.

Ведомо пока вот что. Стрелял в Алёну Андреевну рында из моего сопровождения. Из рода Захарьиных, а звали его Никифор Всеволодович. Стрелял в упор и кричал при этом про колдовство рода Строгановых. Двор его в ту же ночь сгорел дотла, и в этом я вижу не Божий гнев, а чью-то расторопную руку.

Прошу мне прислать ответ гонцом, знал ли ты стрелявшего? Сталкивался ли когда с ним или с родом его? Может, была меж вами обида, о которой я не ведаю?

Надеюсь, из написанных слов ты видишь, что я стараюсь найти виновных. Поэтому весь род Захарьиных я приказала взять в поруб. Всех, до последнего. Следствие чинит Василий Иванович Ощера со своим Дьячьим приказом, а в помощь ему даны люди митрополита Кирилла, ибо больше довериться мне некому… тебя нет, Холмского нет, Шуйского нет, все вы под Казанью, а я тут одна с этой бедой'.

Захарьин Никифор Всеволодович… я гонял это имя по памяти и так, и эдак. Род Захарьиных я знал постольку-поскольку… бояре как бояре, в Думе сидели тихо, мне дорогу не переходили. Чтобы человек из такого рода вскинул арбалет на беременную жену воеводы посреди Москвы, у него должно в одном месте очень сильно подгорать.

А вот то, что следствие ведут Ощера и люди Кирилла, меня царапнуло. Ощера… ладно. Ощера мужик прямой, мы с ним после Сурской дуги зарыли топор, и в сыске, вроде как, он разбирается. Но митрополит в розыскных делах… Я представил Кирилла, ходящего по порубам с писцом, и картинка не складывалась. Хотя, скорее всего, он по своей… церковной линии мог и впрямь кое-что разузнать.

Немного подумав, я продолжил читать дальше.

'Теперь о том, что для тебя, я знаю, очень важно.

Из твоих людей, что обороняли подворье, выжили четверо. Первуша.