Олимпиада - Алим Онербекович Тыналин

В группе кандидатов на сборах собралось двенадцать человек, все старше меня, от девятнадцати до двадцати трех лет, разного уровня подготовки, но одного статуса. Первый резервный эшелон, ближайший к основному составу.

Карпенко, ленинградец, двадцать два года, держался среди прочих особняком. Не высокомерно, а с той спокойной уверенностью, которую дает многолетний опыт человека, давно доказавшего себе и другим свой уровень.

Первый номер резерва, как объяснил на построении в первый день старший тренер сборной, невысокий мужчина лет пятидесяти, отставной военный, судя по выправке и манере командовать коротко, без лишних слов.

— Карпенко основной претендент на замену в случае форс-мажора, — сказал тренер, обводя взглядом строй кандидатов. — Остальные резерв второго эшелона, включая новичков из юниорского состава. — Взгляд задержался на мне на секунду дольше обычного. — Работаем как единая команда, но каждый должен знать свое место в очереди.

Тренировки шли дважды в день, утром и вечером, с перерывом на обед и разбор кинопленок в учебном классе после ужина. Мы смотрели записи с прошлых чемпионатов мира, где старший тренер комментировал каждую ошибку советских и зарубежных спортсменов, покадрово останавливая проектор на моменте неверного хвата или запоздалой реакции.

В четверг, на второй неделе сборов, утреннюю тренировку по конкуру назначили пораньше обычного. Накануне вечером прошел дождь, крыша манежа кое-где протекала, опилки у дальней стенки отсырели.

Старший тренер конюшенной части распорядился заменить верхний слой до общей разминки, чтобы покрытие успело просохнуть к дневным занятиям.

Заменить успели не везде. У дальнего края манежа, ближе к выходу на конюшню, слой опилок остался старым, влажным, чуть слежавшимся под ночным дождем, хоия визуально почти не отличался от свежего покрытия при обычном утреннем освещении.

Карпенко разминался на своей лошади, крупном темно-гнедом мерине по кличке Гром, опытной, немолодой лошади, знакомой всаднику не первый год совместной работы. Разминка шла обычным порядком.

Сначала шаг, затем рысь и легкий галоп по периметру манежа, потом несколько пробных прыжков через невысокий крестовик, установленный ближе к центру.

Момент его падения запомнился мне фрагментами, как всегда запоминаются вещи, произошедшие слишком быстро для связного восприятия.

Карпенко направил Грома на пробный прыжок вторым заходом, конь набрал разгон уверенным галопом. Все выглядело обычно, ничем не отличалось от десятков подобных разминочных прыжков, виденных за две недели сборов.

На подходе к крестовику траектория коня чуть сместилась в сторону дальнего края манежа, метра на полтора-два от центральной линии. Вероятно, всадник рассчитывал заход по привычной для себя дуге, не заметив разницы в состоянии грунта под копытами.

Задние ноги Грома в момент отталкивания попали на тот самый непросохший и слежавшийся участок опилок. Звук отталкивания вышел не таким, как обычно.

Вовсе не сухой, хрусткий удар копыта о плотную поверхность, а смазанный, чуть чавкающий, будто лошадь оттолкнулась от чего-то более мягкого и вязкого, чем требовалось для полноценного прыжка.

Конь потерял опору в самый момент отрыва. Не упал сразу, а как-то боком, неуверенно, будто пытался в воздухе исправить нарушенное равновесие, но не успел.

Тело коня завалилось на правый бок уже над самим крестовиком, а не долетев до него, всадник оказался под падающей массой на долю секунды раньше, чем успел освободить ногу из стремени.

Звук удара о землю разнесся по всему манежу, глухой, тяжелый, с последовавшим коротким хрустом, отчетливо слышным даже с трибуны, где в тот момент находилось несколько человек из числа кандидатов, ожидавших своей очереди на разминку.

Гром вскочил первым, отряхнулся и отбежал в сторону, где его поймал подбежавший конюх. Карпенко остался лежать на боку, не двигаясь, левая нога вывернута под неестественным углом. Так нога никогда не сгибается в здоровом состоянии.

Старший тренер, находившийся у бровки, скомандовал что-то резкое и короткое. Конюхи бросились к выходу за носилками, кто-то из кандидатов уже бежал к телефону в дежурке при манеже, чтобы вызывать медицинскую помощь части.

Я подошел ближе вместе с остальными, но старший тренер жестом остановил всех на расстоянии нескольких метров, не позволяя толпиться вокруг пострадавшего.

— Не двигать его, — сказал он резко, опускаясь на колени рядом с Карпенко. — Лежи спокойно, сейчас будет врач.

Карпенко не кричал, только дышал часто и коротко, сквозь стиснутые зубы, лицо побледнело до серого оттенка, на лбу выступила испарина, хотя в манеже стояла обычная ноябрьская прохлада, не жара.

Военный врач части прибыл через несколько минут, с санитарной сумкой, быстро осмотрел ногу, не трогая ее сильно. Очень осторожно пощупал место повыше колена, коротко переговорил со старшим тренером, потом распорядился о носилках и немедленной отправке в госпиталь.

Карпенко унесли через боковой выход манежа, тот самый, что вел к конюшне, теперь временно превращенный в путь для носилок. Гром стоял у коновязи, все еще нервно перебирая ногами, конюх успокаивал его тихим голосом, поглаживая по шее. Конь, судя по всему, испугался падения не меньше человека.

Тренировку в тот день отменили без объявлений. Просто старший тренер собрал группу у входа в манеж, коротко произнес несколько слов о необходимости внимательнее относиться к состоянию грунта после дождя и распустил всех до обеда.

Вечером я узнал подробности от одного из старших кандидатов, курившего в коридоре жилого корпуса возле окна. Снимок в госпитале показал перелом бедренной кости, закрытый, но со смещением.

Глава 15

Резерв

Операцию Карпенко назначили на следующий день, восстановление займет не меньше полугода, возможно, дольше, в зависимости от того, как срастется кость и насколько быстро вернется прежняя амплитуда движения в суставе.

— Полгода это в лучшем случае, — сказал кандидат, затягиваясь папиросой у приоткрытой форточки. — А форма после такого перелома возвращается не сразу даже после полного заживления. Год минимум, чтобы снова выйти на прежний уровень нагрузки в седле.

Старший тренер вечером зашел в медицинскую комнату при базе, куда временно поместили документы и снимки, присланные из госпиталя по срочной связи. Никитин, приехавший в тот же день по вызову, тренеров кандидатов ставили в известность о серьезных происшествиях немедленно, стоял у окна медицинской комнаты, спиной к залу, когда я подошел к нему с докладом о готовности к вечернему построению.

Разговора между старшим тренером и Никитиным я не расслышал. Оба говорили тихо, вполголоса, у стола с разложенными документами. Я стоял в дверях, дожидаясь, когда меня заметят, но так и не решился зайти дальше порога.

Старший тренер поднял голову, увидел меня в дверях, коротко кивнул, без каких-либо дополнительных слов. Не выгонял, но и не приглашал войти, просто дал понять,