Олимпиада - Алим Онербекович Тыналин

Я вышел обратно в коридор, дождался Никитина там же, у окна, где недавно курил кандидат из старшего эшелона.

— Что теперь будет? — спросил я, когда Никитин вышел из медицинской комнаты, лицо у него было сосредоточенное, без обычной сухой невозмутимости.

— Теперь место первого номера резерва освободилось, — сказал он ровно, но без всякого торжества в голосе, которого можно было бы ожидать после такой новости. — Это ничего не меняет прямо сейчас, кандидатура будет рассматриваться комиссией, там своя процедура, не быстрая. Но освободившееся место это возможность и федерация будет искать, кем его закрыть.

— Радоваться нечему.

— Нечему, — подтвердил Никитин. — Парень с переломом бедра в двадцать два года это не просто больничный лист. Это, возможно, конец карьеры, если кость плохо срастется. Ты его даже толком не знал, но запомни это чувство, оно правильное. В нашем деле место освобождается не потому что кто-то стал слабее в честной борьбе, а иногда просто потому что несчастный случай оказался быстрее любой подготовки. Радоваться такому нельзя, а вот запомнить нужно. Место есть, оно вакантно, и рано или поздно комиссия решит, кого туда поставить.

В комнате жилого корпуса, тесной, на двоих, где соседом на сборах оказался кандидат из Свердловска, я разбирал вещи после отмененной тренировки. В дверь постучал Архипов, тот приехал в Москву отдельно, на сборы по плаванию при своем обществе, но узнал о случившемся быстро. Слухи в спортивных кругах расходились не хуже, чем круги от камня в воде.

— Слышал про Карпенко? — спросил он, присаживаясь на край свободной койки.

Я кивнул, не поднимая головы от чемодана.

— Говорят, перелом у него серьезный, — продолжил Архипов, — операция завтра. У нас в бассейне тоже был случай, парень с трамплина неудачно вошел в воду, повредил спину, потом два года восстанавливался, так и не вернулся на прежний уровень. Тяжелое дело.

Я не ответил, застегнул молнию чемодана, хотя разбирать в нем было больше нечего, просто нужно чем-то занять руки.

Архипов посидел еще немного, понял, что разговор не клеится, поднялся, хлопнул меня по плечу на прощание и ушел к себе, обещая зайти утром перед завтраком.

Я достал тетрадь из внутреннего кармана сумки, ту самую, привезенную еще из Пензы, исписанную за три с лишним года почти до половины объема. Открыл на чистой странице, взял карандаш, посидел, не записывая ничего, просто глядя на пустой лист под светом настольной лампы, забранной решеткой из толстой проволоки, как во всех казенных общежитиях.

За окном ноябрьский вечер, где-то на территории базы слышался приглушенный лай собак из караульной службы и редкие шаги патруля по гравийной дорожке. Обычные звуки армейского объекта, живущего своим строгим распорядком независимо от того, что случилось днем в манеже.

Закрыл тетрадь, убрал обратно в сумку и погасил лампу. Сосед по комнате уже спал, отвернувшись к стене, дыхание ровное, спокойное.

Человеку, приехавшему на сборы третий год подряд, подобные происшествия, видно, были не в новинку. Для него это часть привычного, тяжелого фона спортивной жизни, где место в команде решает не только тренировка, но иногда простое стечение обстоятельств, над которым никто не властен.

* * *

Январь в Подольске встретил меня морозом за двадцать, сухим, без ветра. Снег на территории базы ЦСКА лежал плотным настом, поскрипывающим под сапогами караульных, что расхаживали вдоль забора с той же неизменной методичностью, с какой встречали еще в ноябре, во время сборов, когда Карпенко унесли из манежа на носилках.

Контрольный старт назначили на три дня, программу составили не как обычное первенство, а как прямое сравнение двух кандидатов на освободившееся место в олимпийской команде, меня и Федотова. Остальные участники сборов присутствовали формально, для общей статистики резерва, но исход старта решал вопрос куда более узкий и куда более конкретный, чем любое место в турнирной таблице.

Старший тренер сборной встретил нас обоих на построении в первый день коротко, без предисловий.

— Третье место в основном составе на Монреаль вакантно с ноября, — сказал он, глядя поочередно то на меня, то на Федотова. — Решение комиссии будет базироваться на результатах этих трех дней плюс на общей статистике сезона у каждого. Три дня это не вся картина, но это последний штрих перед докладом наверх. Работайте по-честному, а решать буду не я один.

Никитин стоял у бровки манежа во время построения, в темном пальто, руки в карманах. Он приехал накануне вечером, поездом, тем же маршрутом, каким возил меня на каждый крупный старт с самого Кузнецка.

За месяцы, прошедшие с осени, между ним и старшим тренером сборной установилось что-то вроде рабочего уважения. Не дружба, а признание компетентности друг друга, которое выстраивается только через долгую совместную работу над одним делом.

Зал в Подольске тот же, что и год назад, на первенстве СССР среди юниоров, только теперь без прежнего многолюдья. Тут было не шестьдесят участников, а узкий круг кандидатов резерва, усиленная судейская коллегия, с представителем всесоюзной федерации, специально приехавшим наблюдать за контрольным сравнением.

Бой с Федотовым поставили первым в программе дня, чтобы задать тон остальным сравнениям. За месяцы, прошедшие после сентябрьского старта у «Динамо», моя работа с Львом Борисовичем не прекращалась никогда. Три раза в неделю против взрослых разрядников, отдельные занятия на разбор именно той техники, что показал Федотов осенью, длинная атака на грани дистанции с ложным батманом.

Мы встали на исходные места, отсалютовали, надели маски.

Федотов начал тем же приемом, что и в сентябре, длинной атакой с ложным батманом, тем самым, что тогда позволил ему взять два укола подряд. На этот раз я узнал рисунок с первого движения клинка, отступил на полшага раньше расчетного и встретил батман не защитой, а контрдвижением.

Тем самым темпом, что отрабатывали зимой специально под этот прием. Вспыхнула лампочка.

— Туше Громов. Один-ноль.

Федотов не показал разочарования, вернулся на исходную, чуть изменил манеру. Начал с короткой разведки, не пошел сразу в атаку, прощупывая, что изменилось за прошедшие месяцы.

Второй укол взял он сам, простой прямой атакой, на которую я среагировал чуть позже расчетного времени, все-таки волнение первого дня контрольного старта сказывалось сильнее обычного.

Счет качался туда-сюда весь бой, ни один из нас не позволял себе больше одного укола подряд. Мы оба помнили сентябрьский счет и готовились именно к этому противостоянию месяцами, а не от случая к случаю.

Решающий укол дался мне на исходе