Олимпиада - Алим Онербекович Тыналин

— Полноценно выучить язык за такой срок невозможно, — честно предупредила она на первом занятии, — но базовые фразы для общения с иностранными журналистами, судьями и обслуживающим персоналом Олимпийской деревни необходимы всем членам делегации, даже запасным.

Я заучивал простые конструкции, приветствие, представление себя и страны, ответы на дежурные вопросы о самочувствии и подготовке, отказ от комментариев на неудобные темы одной универсальной фразой: «Об этом лучше спросить у руководителя делегации».

— Эта фраза, — заметила преподавательница с легкой иронией, — самая важная из всего курса. Запомните ее лучше остальных.

Последним и самым долгим пунктом подготовки оказался инструктаж по поведению за границей. Целый день в актовом зале спорткомитета РСФСР, куда собрали разом кандидатов и запасных нескольких олимпийских дисциплин, от гимнастики до легкой атлетики.

Инструктаж вел человек в штатском костюме, представившийся коротко, без уточнения ведомства, хотя по манере говорить, по паузам между фразами, по общей манере контролировать внимание зала легко угадывалась принадлежность к органам, обеспечивающим безопасность советских делегаций за рубежом.

— Товарищи, — начал он, — вы едете представлять страну на международной арене, где за каждым вашим шагом будет наблюдать не только спортивная общественность, но и представители буржуазной прессы, заинтересованные в любом поводе опорочить советский спорт и советский образ жизни. Поэтому правила поведения обязательны для неукоснительного соблюдения.

Дальше следовал перечень. Не покидать расположение делегации в одиночку, не вступать в разговоры с незнакомыми лицами без крайней необходимости. Все контакты с иностранными журналистами согласовывать с руководителем делегации заранее, не принимать подарков от посторонних людей, не обсуждать внутреннюю политику страны с кем бы то ни было, включая соотечественников из других социалистических государств.

— Отдельно, — продолжил инструктор, — о финансовой дисциплине. Валюта выдается ограниченно, расходуется строго по назначению, все покупки сверх выданной суммы запрещены категорически. Попытки приобрести или обменять валюту у частных лиц, минуя официальные пункты, будут расцениваться как серьезное нарушение с соответствующими последствиями по возвращении на родину.

Сидевший рядом гимнаст из Ленинграда, судя по возрасту уже опытный участник международных стартов, шепнул тихо, не поворачивая головы:

— Каждый раз одно и то же говорят. Как будто в первый раз едем.

— А вы часто ездите?

— Третий выезд у меня. Слово в слово повторяют инструктаж, я уже наизусть знаю.

После общей части инструктажа нас развели по группам для отдельного разговора с прикрепленным к каждой дисциплине сопровождающим, тем самым человеком, что должен был находиться при делегации все время пребывания в Монреале, следя одновременно за организационными вопросами и общей дисциплиной группы.

Вечером того же дня, уже в поезде обратно в Пензу, Никитин, сидевший напротив у окна, впервые за долгое время выглядел не сухо-деловым, а как будто уставшим. Будто все эти переживания накапливались в нем не за один день, а за месяцы хождения по инстанциям.

— Знаешь, что я тебе скажу, — произнес он, глядя на мелькающие за окном подмосковные огни. — Спортивная часть подготовки у меня всегда была понятной. Тренировка, результат, протокол, все на своих местах, логика простая и честная. А вот эта часть, — он кивнул куда-то в сторону, будто имея в виду весь пройденный за последний месяц бюрократический путь, — эта часть меня утомляет больше, чем любые пять видов программы разом.

— Зато сейчас почти все позади.

— Почти, — согласился Никитин, — осталось дождаться финального решения. Документы поданы, форма подогнана, комиссии пройдены, инструктаж получен. Дальше только ждать письма с уведомлением.

За окном темнело, поезд шел ровным ходом через ночные поля, огни редких деревень мелькали и пропадали в темноте, оставляя после себя только стук колес да негромкий разговор соседей по плацкартному отсеку, обсуждающих что-то свое. Мы вышли в пензенском вокзале под утро, когда небо только начинало сереть над крышами привокзальных построек.

Разошлись у выхода на площадь, Никитин домой, на Карла Маркса, я в общежитие на Кирова, договорившись встретиться днем, для разбора дальнейшего расписания тренировок.

День прошел обычно в тренировках. К вечеру, как и договаривались, отправился в облспорткомитет, ожидая застать Никитина за очередной сверкой протоколов и планов.

В коридоре второго этажа было непривычно тихо. У двери кабинета номер двадцать четыре толпилось несколько человек.

Лев Борисович, стоявший неподвижно, лицом к стене, будто разглядывал что-то на штукатурке. Захаров, тренер по стрельбе, с шапкой в руках. Секретарша облспорткомитета, прижимающая платок к глазам.

Никто не произнес ни слова, когда я подошел ближе. Лев Борисович обернулся первым, посмотрел долгим, тяжелым взглядом, каким прежде никогда не смотрел, ни после побед, ни после поражений на дорожке.

— Леша, — сказал он тихо и голос у него сорвался в конце. — Ночью. Дома. Сердце снова. Скорая приехала, но уже поздно было.

Дверь кабинета была приоткрыта. За столом, там, где всегда сидел Никитин с кипой протоколов, теперь стояли двое незнакомых мужчин в темных пальто.

Они тихо переговариваясь между собой. На краю стола, аккуратно сложенная, лежала та самая папка с планом моей поездки на Олимпиаду, которую Никитин впервые показал мне во время наших первых встреч.

Самого Никитина нигде не было.

Глава 17

Прощание

Комиссию по организации похорон облспорткомитет собрал уже во вторник, на следующий день после того, как рабочий кабинет номер двадцать четыре опустел. Так распорядился председатель комитета, объяснив секретарше коротко.

Никитин заслуженный тренер РСФСР, участник войны, воспитавший не один десяток спортсменов союзного уровня, хоронить нужно как положено, с почестями, а не наспех.

Гражданскую панихиду назначили на четверг, в актовом зале спорткомитета, том самом, где меньше года назад читали протокол Подольска и вручали грамоты за первое место на первенстве СССР. Теперь зал выглядел иначе.

Стулья сдвинуты к стенам, посередине постамент, задрапированный красной тканью, венки вдоль обеих сторон, разложенные по инструкции, какую соблюдали, видно, во всех подобных случаях по всей стране. Сначала от коллектива, потом от воспитанников, потом личные, от родных и близких друзей.

Я пришел к девяти утра, за час до начала, вместе с Львом Борисовичем. Тот заехал за мной на общежитие, на своем стареньком «Москвиче», всю дорогу молчал. Только один раз, притормаживая у светофора, произнес негромко: «Держись, Леша. Сегодня трудный день, но его нужно пройти достойно, как он бы этого хотел».

В зале уже суетились работники комитета. Расставляли стулья, проверяли микрофон для траурного митинга, кто-то из хозяйственной части раскладывал на отдельном столике орденские подушечки с