Олимпиада - Алим Онербекович Тыналин

наградами покойного, среди которых узнал орден Красной Звезды и несколько медалей. О них я прежде никогда не расспрашивал, зная лишь общий факт фронтового прошлого тренера, потерявшего руку где-то на войне, но не подробности.

Гроб внесли в половине десятого, установили на постамент, лицом к залу. Мать Никитина, невысокая пожилая женщина в темном платке, села в первом ряду, рядом с ней несколько родственников, приехавших, судя по разговору, из-под Тамбова, откуда родом был сам Никитин.

К десяти зал заполнился до отказа, пришли тренеры со всей области, судьи, знакомые по многочисленным стартам люди, воспитанники разных лет. Начиная от седовласых мужчин под пятьдесят, что тренировались у Никитина еще молодыми, и заканчивая совсем юными разрядниками из младших групп ДЮСШ, приведенными специально, чтобы отдать последнюю дань уважения человеку, стоявшему у истоков областного пятиборья.

Захаров стоял у самого постамента, в парадном костюме с орденскими планками, каких прежде на нем не видел. Оказывается, он тоже воевал, только никогда об этом не упоминал на тренировках. Считал, видимо, что стрельба по мишеням и стрельба на фронте вещи слишком разные, чтобы смешивать одно с другим в разговорах с юниорами.

Траурный митинг открыл председатель облспорткомитета, поднявшись к микрофону с листком в руках. Хотя, судя по тому, как он держал бумагу, не заглядывая в нее, слова давно знал наизусть, произносил их не в первый раз за карьеру подобных прощаний.

— Товарищи, — начал он, и голос его разнесся по притихшему залу через колонки, установленные по углам, — сегодня мы прощаемся с человеком, отдавшим спорту тридцать с лишним лет жизни. Виктор Семенович Никитин прошел войну, потерял руку в боях под Курском, но не сломался, не отступил от главного дела своей жизни, воспитания молодежи через спорт.

Дальше следовали обычные для подобной речи фразы про заслуги перед советским физкультурным движением, про десятки воспитанников, вышедших на союзный уровень, про личный вклад в развитие современного пятиборья в области. Я слушал вполуха, взгляд то и дело возвращался к гробу, к неподвижному, чужому уже лицу человека, читавшего вслух письмо из облспорткомитета год назад под настольной лампой с зеленым абажуром, тем самым голосом, каким читают сводку погоды.

После председателя выступил Захаров, коротко, по-военному сухо, сказав только, что фронтовое братство не заканчивается со смертью одного из своих, а продолжается в тех, кого этот человек успел воспитать. Потом слово взял Лев Борисович.

Единственный, кто говорил не по бумаге, а прямо, глядя в зал, о том, как Никитин умел разглядеть в обычном деревенском мальчишке будущего мастера спорта, о его методичности, о том, что план на месяц вперед он расписывал всегда, даже не подозревая, что однажды не сможет довести этот план до конца сам.

Когда очередь дошла до воспитанников, вперед вытолкнули меня. Не спрашивая заранее, просто кто-то из организаторов панихиды взял под локоть и подвел к микрофону. Будто это разумелось само собой, раз именно моя фамилия чаще прочих звучала в последний год на трибунах и в протоколах.

Я стоял у микрофона несколько долгих секунд, не находя слов. Не от растерянности перед залом, а оттого, что все заготовленные внутри фразы вдруг показались мелкими, недостаточными для того, что нужно было сказать.

— Виктор Семенович научил меня не только пятиборью, — сказал я наконец, стараясь говорить ровно, как учил сам Никитин держать голос в любой ситуации. — Он научил меня работать по плану, доводить дело до конца, даже когда трудно. Я буду тренироваться так, как он меня учил. Спасибо ему за это.

Отошел от микрофона, чувствуя на себе взгляды всего зала, среди которых особенно тяжелым показался взгляд матери Никитина, кивнувшей едва заметно, будто одобряя сказанное.

После панихиды траурная процессия выстроилась у крыльца комитета. Катафалк впереди, за ним автобус для родственников и ближайших сослуживцев, дальше вереница легковых машин, среди которых узнал старенький «Москвич» Льва Борисовича, служебную «Волгу» председателя комитета, несколько частных машин тренеров.

У ворот кладбища, как и положено по заведенному в подобных случаях порядку, уже дожидался небольшой духовой оркестр. Трое музыкантов в потертых форменных кителях, что играли, пока гроб несли через центральную аллею к вырытой заранее могиле.

День выдался холодный, пасмурный, начало апреля, когда снег уже сошел, но земля еще не прогрелась, оставаясь темной и вязкой под ногами провожающих. Гроб несли восемь человек.

Тренеры облспорткомитета, среди которых Захаров с его прямой военной выправкой, Зорин в наглухо застегнутой шинели, Лев Борисович с непокрытой головой, несмотря на холод.

Я стоял в первом ряду, среди ближайших воспитанников, рядом с Львом Борисовичем, который так и не произнес больше ни слова с момента речи в актовом зале. Оркестр играл медленную, тягучую мелодию, какую играют обычно на подобных прощаниях по всей стране, одну и ту же, узнаваемую с первых нот.

Земля падала на крышку гроба глухими, тяжелыми ударами, и с каждым ударом становилось яснее. Я не то чтобы понял это разумом, а просто ощутил всем телом.

Что план на пять лет, расписанный аккуратным почерком в общей тетради, теперь придется претворять в жизнь без человека, который его составил.

После похорон мы разошлись молча, не собираясь на поминки общей толпой. Так распорядилась мать Никитина, сказавшая только, что сын не любил долгих застолий и не хотел бы такого прощания.

Расходились по двое, по трое, обмениваясь короткими фразами соболезнования, и никто не задерживался у могилы дольше необходимого.

В пятницу, на второй день после похорон, я вышел на утреннюю тренировку к Крюкову на стадион «Локомотив». Интервальный бег, обычная программа для этого дня недели по плану, расписанному Никитиным еще в марте.

Мороз отступил, но земля стояла раскисшая, беговая дорожка после дождя превратилась в вязкую кашу, ноги проваливались на каждом шаге, оставляя глубокие следы.

Крюков стоял у бровки с секундомером, объявил первый отрезок. Триста метров на скорость, восемь повторов с интервалом отдыха.

Я побежал первый отрезок и на середине дистанции почувствовал, как дыхание вдруг сбилось не от усталости, а будто само тело отказалось держать привычный ритм. Ноги несли вперед, но без прежней собранности, шаг вышел шире обычного, стопа ложилась не под себя, а куда-то вбок, теряя силу толчка.

Крюков щелкнул секундомером на финише отрезка, нахмурился, но ничего не сказал, просто кивнул на следующий подход.

Второй отрезок дался еще хуже. На середине дистанции сбилось дыхание окончательно, пришлось перейти на шаг, впервые за три года тренировок под руководством Крюкова не дотянув интервал до конца.

Я остановился и согнулся, хотя усталость такого рода прежде появлялась