Олимпиада - Алим Онербекович Тыналин

Ковригин встретил меня в кабинете, том самом, где раньше сидел Никитин, только теперь стол выглядел иначе, завален бумагами не по порядку, без прежней аккуратности.

— Плохие новости, — сказал он без предисловий, протягивая мне лист. — Читай сам, я лучше объяснить не сумею.

Письмо оказалось коротким, на треть страницы. Всесоюзная федерация современного пятиборья сообщала, что в связи со смертью тренера, представлявшего кандидатуру Громова А. С. в резерв олимпийской сборной, а также в связи с последующей передачей группы новому куратору, личное дело кандидата подлежит повторному рассмотрению мандатной комиссией на предмет подтверждения преемственности методики подготовки.

Решение о сохранении статуса кандидата будет принято после получения развернутой характеристики от нового тренера, а также заключения врачебно-физкультурного диспансера о текущем состоянии здоровья на дату не позднее пятнадцати дней с момента запроса.

— Это что значит? — спросил я, откладывая лист.

— Значит, что тебя могут снять с резерва просто из-за смены тренера, — сказал Ковригин, убрав всю прежнюю жизнерадостность разом, будто она была частью формы, которую он сейчас расстегнул. — Формально придраться не к чему, методику я продолжаю ту же, план твой почти не менял. Но бумага есть бумага, ей нужно подтверждение от меня, а меня они не знают, я в системе новый человек, приехал из Саратова меньше двух месяцев назад.

— Сколько времени дают?

— Пятнадцать дней. Характеристику я напишу сегодня же, ночь просижу, если надо. Но диспансер требует полного обследования, не формальной справки, а развернутого заключения с анализами, кардиограммой, показателями за последний год в динамике. У нас в Пензе диспансер такое обследование делает по записи, очередь на две недели вперед, если не по знакомству.

Я молчал, глядя на письмо, лежащее на столе между нами.

— Есть шанс?

— Шанс всегда есть, — Ковригин потер лицо ладонями, впервые за все время знакомства я увидел его без улыбки так долго. — Но не через очередь. Через связи. У меня в этом городе связей еще нет, два месяца не срок для такого. У Никитина были бы, наверняка были, тридцать лет тут проработал. У меня нет.

В воскресенье я поехал в диспансер сам, без направления, встал у регистратуры к открытию. Немолодая женщина за окошком выслушала просьбу, покачала головой, показала на список, приколотый к стеклу, где моя фамилия могла появиться не раньше середины мая.

Я вышел на крыльцо диспансера, постоял, глядя на пустую улицу, потом вспомнил про Захарова. Тот когда-то упоминал знакомого врача, вместе воевали, тот теперь заведовал каким-то отделением в этом же здании.

Нашел кабинет заведующего терапией, постучал. За столом сидел пожилой мужчина в белом халате, с орденской планкой на лацкане пиджака, висевшего на вешалке у двери.

— Вы Захарова знаете? Никиту Сергеевича, тренера из «Динамо»?

— Знаю, — мужчина поднял глаза от бумаг. — Воевали вместе, под Курском. А ты кто ему будешь?

— Ученик его. Стреляю у него третий год.

Я рассказал коротко, без лишних слов, про письмо, пятнадцать дней и очередь на две недели. Мужчина слушал, не перебивая, потом снял трубку внутреннего телефона и набрал короткий номер.

— Валя, — сказал он в трубку, — подготовь мне на понедельник, к девяти утра, полное обследование для одного молодого человека. Да, вне очереди, я объясню потом. Кардиограмма, анализы, все как положено для спортивной комиссии.

Положил трубку и посмотрел на меня.

— В понедельник в девять, третий этаж, кабинет двенадцать. Скажешь, от Матвея Петровича. Заключение получишь тем же днем, к вечеру, я сам подпишу.

Я поблагодарил, вышел из диспансера с ощущением, что земля под ногами перестала уходить вниз, как последние два дня.

В понедельник, вместо контрольной тренировки в Подольске, я провел утро в кабинетах диспансера, сдавая кровь, проходя кардиограмму, выслушивая через стетоскоп немолодого терапевта, задавающего вопросы о нагрузках, режиме, самочувствии за последний год.

К шести вечера заключение лежало у меня в руках, отпечатанное на бланке, с печатью и подписью Матвея Петровича. Характеристику от Ковригина я забрал в комитете, тот вручил ее лично, с извинениями, что не успел напечатать через машинистку, отдал рукописный черновик, переписанный набело его собственной рукой.

— Отправляй сам, срочной почтой, с уведомлением, — сказал Ковригин на прощание. — Я бы отвез, но у меня завтра сборы юниоров в Кузнецке, отменить не могу, там комитет уже расписание утвердил.

Я отправил оба документа в тот же вечер, на московский адрес союзной федерации, заказным письмом с уведомлением о вручении, доплатив за срочную доставку из своих командировочных, выданных на дорогу до Подольска.

Двенадцать дней я ждал ответа, продолжая тренироваться на базе по общему графику, не говоря никому, кроме Тишина, о происходящем. Тишин выслушал коротко, кивнул, сказал одну фразу: «Готовься к контрольному старту, остальное не твоя забота».

На тринадцатый день администратор корпуса передал мне телеграмму, врученную под расписку. Текст короткий, без лишних слов.

Кандидатура подтверждена, статус резерва сохранен, дело передано на дальнейшее рассмотрение тренерским советом сборной.

Контрольный старт назначили на последнюю неделю мая, перед самым завершением сборов. Программу составили не как обычное первенство, а как прямое сравнение двух кандидатов на третье место в команде.

Меня и Федотова, того самого динамовца, что взял верх на сентябрьском старте в Москве.

Тишин объявил условия утром, у стенда с расписанием, коротко, без предисловий.

— По итогам пяти дисциплин определим третий номер команды на Монреаль. Первый и второй уже утверждены, Онищенко и Шпаргин, тут вопросов нет. Третье место открыто. Сегодня фехтование и плавание, завтра стрельба и конкур, послезавтра бег.

Фехтование прошло вничью, три укола на три, счет не давал перевеса ни одному. В плавании я выиграл три секунды на стометровке, взял поворот чисто, без того сбоя, что случился когда-то в Кузнецке на большой воде.

Стрельба на следующий день далась ровно, сорок семь из пятидесяти на новой, армейского образца винтовке, выданной по жребию. Федотов отстрелял сорок четыре, чуть хуже обычного, тренер потом объяснил Тишину, что накануне тот плохо спал, готовясь к экзамену в институте физкультуры, куда поступал заочно.

Конкур прошел на незнакомой лошади, вороном мерине по кличке Аргон, поступившем на базу неделю назад из подмосковного конного завода. Я зашел в денник за два часа до старта, как приучил себя за все эти годы, постоял рядом, положил руку на шею, ждал, пока конь перестанет переступать ногами на новом месте.

Прошел маршрут чисто, без штрафных очков. Федотов