Олимпиада - Алим Онербекович Тыналин

После круга по стадиону колонны построили посередине поля, плотными рядами, страна за страной, ждали официальной части. Кто-то из легкоатлетов рядом со мной заметил вполголоса, что многих африканских делегаций в общем строю не видно вовсе, накануне вечером разнесся слух о массовом бойкоте из-за истории с новозеландскими регбистами.

Церемония растянулась на несколько часов, речи, зажжение олимпийского огня, выпуск голубей и оркестры разных стран. Я стоял в общем строю, чувствуя, как затекают ноги, но не позволяя себе перетаптываться и помня наставление Тишина держать строй достойно под взглядами камер со всего мира.

К вечеру, когда делегации наконец распустили, а колонна советской команды двинулась обратно к автобусам, я обернулся в последний раз на стадион, светящийся под уже темнеющим небом множеством прожекторов. Подумал о тетради, оставшейся в комнате олимпийской деревни, куда предстояло вечером записать первую строку об этом дне. И о том что я наконец-то попал сюда.

Программа пятиборья по расписанию должна была начаться через несколько дней после открытия. У нас осталось время на последние тренировки и окончательное привыкание к новому часовому поясу, еде, непривычному ритму огромного международного события, в которое я оказался вписан третьей, самой скромной строчкой в общем протоколе советской команды.

К третьему дню в Монреале мой распорядок уже устоялся. Подъем в семь, завтрак, легкая тренировка, обед, отдых, вечерняя тренировка.

Между этими часами оставалось немного свободного времени, и я использовал его, чтобы обойти территорию комплекса, привыкнуть к масштабу происходящего.

Олимпийская деревня занимала целый квартал, огороженный забором с контрольно-пропускными пунктами по периметру, где охрана в форме, вооруженная, проверяла аккредитацию у каждого входящего, сверяя фотографию на карточке с лицом.

Меры безопасности объяснялись просто. Как рассказал кто-то из старших членов делегации в столовой в первый вечер, память о Мюнхене четырехлетней давности была еще свежа и организаторы не собирались рисковать.

Между двумя высотными пирамидами раскинулась внутренняя территория, засаженная газонами, с дорожками, скамейками, фонтаном посередине. По вечерам тут собирались спортсмены разных команд, кто-то играл в мяч на газоне, а другие просто сидели группами, разговаривая на десятке языков одновременно.

Разноцветье формы бросалось в глаза с первого дня. Кубинцы в ярко-желтых костюмах, японцы в строгих темно-синих, американцы в белом с полосами, восточные немцы почти неотличимые издалека от нашей формы, тот же покрой и оттенок синего.

На газоне у фонтана вечерами собирались гимнастки из разных сборных, обменивались значками, той валютой, что ходила по олимпийской деревне наравне с настоящими деньгами. У меня самого набралось за первые дни десятка полтора значков, выменянных на советские, привезенные специально для этой цели по совету Тишина. Кленовый лист канадского оргкомитета, эмблема кубинской делегации, круглый значок с силуэтом кенгуру от австралийцев.

Столовая работала круглые сутки, что казалось особенно непривычным после подольского режима, где кухня закрывалась строго по расписанию. В обеденный час зал заполнялся до отказа, за соседними столами оказывались то французы, то югославы, то команда из какой-то африканской страны, оставшейся, несмотря на общий бойкот, среди участников.

Языковой барьер решался просто, жестами, улыбками, короткими английскими фразами, выученными наспех перед поездкой на инструктаже. С одним пловцом из ГДР, оказавшимся за соседним столиком дважды подряд, я разговорился через смесь ломаного немецкого, оставшегося от школьной программы и такого же ломаного английского с его стороны.

Пловец рассказал, что готовится к финалу на стометровке, спросил про мою дисциплину, удивился, узнав про пятиборье, покачал головой на список из пяти разных видов спорта подряд.

— У меня одна дисциплина и то тяжело, — передал он жестами и отдельными словами. — Пять сразу это не спорт, это подвиг.

Гимнастический зал, где тренировались румынки, оказался неподалеку от нашего корпуса. Однажды вечером, возвращаясь с тренировки, я застал целую толпу зрителей у стеклянной стены, наблюдавших за разминкой.

Румынская гимнастка, совсем юная на вид, работала на бревне под аплодисменты собравшихся, хотя это была всего лишь обычная тренировка, а не показательное выступление.

Тишин, шедший рядом, тоже остановился на минуту у стекла.

— Комэнеч, — сказал он коротко. — Наши тренеры уже говорили о ней перед отъездом, готовится показать что-то невиданное на снарядах. Через несколько дней увидим сами.

Женская команда по баскетболу тренировалась в соседнем зале, впервые в олимпийской программе, о чем сообщали объявления, развешанные по всей деревне на нескольких языках. Советские баскетболистки, высокие, широкоплечие, выходили на разминку большой группой, занимая половину коридора между корпусами.

Мосолов, столкнувшись с ними однажды у лифта, потом долго обсуждал в комнате, насколько внушительно выглядит советская сборная в этом виде спорта.

Вечером того же дня, возвращаясь с легкой пробежки по территории, я столкнулся у входа в корпус с Онищенко. Тот стоял в одиночестве, глядя на освещенный прожекторами стадион вдалеке.

Я замедлил шаг, не зная, стоит ли подходить, поскольку до этого дня обменивался с ним разве что короткими фразами по делу, на построениях и тренировках.

— Не спится, третий номер? — спросил он первым, заметив меня, не оборачиваясь сразу и продолжая смотреть на стадион.

— Еще не привык к разнице во времени, — ответил я, останавливаясь рядом.

— Есть такое, — согласился он. — У меня на третьей Олимпиаде та же история, каждый раз заново. Организм не молодеет, все равно приходится привыкать с нуля.

Он помолчал, все также не глядя на меня.

— Слышал про твоего тренера, — сказал он после паузы, без лишних предисловий. — Тишин рассказывал. Тяжелая история.

— Да.

— Никитин, кажется, его фамилия?

— Виктор Семенович.

Онищенко кивнул, будто сверяя что-то у себя в памяти.

— Не встречал лично, но фамилию слышал давно, с юниорских еще времен, кто-то из старших ребят упоминал пензенского тренера, растившего толковых стрелков. Значит, это он и был.

Он помолчал, затем добавил:

— Три года от юниорского разряда до третьего номера олимпийской команды, — сказал он, взглянув на меня уже прямо, не в сторону стадиона. — Быстрый путь, редко у кого так выходит. Тишин зря болтать не станет, если взял тебя третьим, значит, не просто так.

— Постараюсь не подвести.

— Не подведешь, если голову не потеряешь от масштаба, — он кивнул в сторону освещенного стадиона, на трибуны, темнеющие вдалеке пустой громадой в ночи. — Тут многие теряются в первый раз, смотрят на все это и забывают, зачем приехали. Ты своим делом занимайся, остальное вокруг просто декорация, красивая, но декорация.

Он развернулся, зашагал к входу в корпус, у самой двери обернулся еще раз.

— Завтра