Олимпиада - Алим Онербекович Тыналин

мышц поясничного отдела, возможно с элементом защемления, — сказал врач, поднимаясь с колен. — Точнее скажу после рентгена в госпитале при олимпийской деревне. Но по всем признакам минимум неделя без нагрузки, о выступлении в ближайшие дни речи нет.

Шпаргин лежал на полотенце, глядя в серое утреннее небо, не говорил ничего, дышал часто и неглубоко, стараясь не тревожить поясницу.

— Врач ошибиться не может, — сказал он наконец, ни к кому не обращаясь напрямую. — А я три года готовился к этому.

Тишин не ответил ему сразу. Отошел на несколько шагов, вместе с врачом и администратором делегации, встал спиной к нам, о чем-то коротко переговорил с обоими. Потом обернулся, поискал глазами меня среди стоящих у ограждения.

— Громов, подойди.

Я подошел через мокрую траву, ботинки сразу промокли по краю подошвы.

— Слушаю, Аркадий Павлович.

— Шпаргин выбывает из старта. Врач подтверждает травму, документально оформим сегодня же, — Тишин говорил тихим голосом, без пауз, словно читал по бумажке уже принятое решение, не подлежащее обсуждению. — По регламенту делегация обязана уведомить технический комитет соревнований о замене заявленного участника запасным в течение суток с момента установления факта травмы, с приложением врачебного заключения. Форму заявления администратор уже готовит.

Я стоял, чувствуя, как влага от травы поднимается выше по краю ботинок, ощутимо холодит стопу.

— Ты выходишь вместо него. И на личное первенство, и в команду с Ледневым и Онищенко.

Я не ответил сразу, не зная, что полагается говорить в такую минуту, растерянность или радость. И то и другое казались неуместными рядом с лежащим на полотенце Шпаргиным.

— Понял, Аркадий Павлович.

— Понял он, — Тишин впервые за утро повысил голос, не на меня, а в пространство, будто выговаривая самому происходящему за неудобство момента. — Три дня до старта, конь под тебя не расписан, седло чужое, программу маршрута видел один раз мельком. Работать некогда, рассуждать тоже, придется импровизировать на ходу.

Администратор делегации подошел с планшетом, протянул мне бланк, отпечатанный на двух языках, английском и французском, с пустыми графами для имени, страны, дисциплины.

— Заполняйте разборчиво, — сказал он. — Подпись врача внизу уже стоит, подпись руководителя делегации будет к обеду, документ сегодня же уйдет в технический комитет с нарочным, чтобы успеть до вечернего дедлайна на завтрашние стартовые протоколы.

Я взял планшет, вписал фамилию, имя, отчество печатными буквами, дату рождения, название дисциплины. Ручка скользила по влажной от утреннего тумана поверхности бланка, чернила ложились неровно на первой строке.

Пока писал, краем глаза видел, как двое конюхов подняли Шпаргина под руки, повели его медленным шагом к машине, ожидавшей у края поля, чтобы отвезти в госпиталь при олимпийской деревне на снимок.

Леднев за все время не сказал ни слова. Стоял у ограждения, глядя на серое поле впереди, где утренний туман уже начинал редеть под первыми лучами солнца, пробивающимися через плотную облачность.

Когда я вернул планшет администратору, Леднев подошел ближе, протянул руку без лишних предисловий.

— Значит, теперь мы вместе, — сказал он, пожимая мою ладонь коротко и крепко. — Лошадь тебе нарядят к обеду, конюх покажет денник. Маршрут разберем вдвоем после завтрака, время еще есть, хоть и немного.

— Спасибо.

— Не за что пока благодарить, — он усмехнулся, не зло, а устало. — Три дня это не срок для нормальной подготовки, а для форс-мажора хватит. Не первый раз в этом спорте что-то идет не по плану, привыкай уже сейчас, раз попал в эту компанию.

Он развернулся и пошел к трибуне, где Тишин уже отдавал распоряжения насчет моего размещения в конюшне и переоформления снаряжения. Я остался стоять на мокром поле еще минуту, глядя вслед машине, увозившей Шпаргина за пределы комплекса, туда, где утренний туман плотнее оседал над низкими квебекскими холмами.

Денник, отведенный под нового коня, стоял в дальнем ряду конюшни, у самой стены, куда через щели в дощатой обшивке пробивался дневной свет узкими полосами. Конюх, канадец лет пятидесяти, в клетчатой рубашке навыпуск и высоких резиновых сапогах, ждал у решетчатой двери, заложив руки за спину.

— Донован, — представился он, протягивая руку, и добавил через переводчицу, шедшую рядом с папкой документов, — конь по кличке Ронин, гнедой, семь лет, привезен с фермы под Шербруком две недели назад специально под запасных участников турнира.

Переводчица, молодая женщина из советской делегации, повторила фразу по-русски, чуть запинаясь на непривычной кличке.

Я подошел к решетке, остановился в трех шагах, не сразу входя внутрь, как приучил себя за годы у Никитина и Зорина. Ронин стоял в глубине денника, повернув голову в мою сторону, уши настороженно двинулись вперед, одно отвел назад, к двери, откуда доносился шум остальной конюшни.

Гнедой, почти без отметин, крепкого сложения, ниже ростом, чем Гранат, но шире в груди, с коротковатой шеей, что для быстрого сбора перед прыжком иногда идет в плюс, хотя иногда мешает.

Донован что-то сказал переводчице, та сказала мне:

— Говорит, конь спокойный, но чужого всадника проверяет первые полчаса, потом слушается ровно. За две недели уже возил троих запасных с разных команд на ознакомительных заездах, никого не подвел.

Я открыл щеколду, вошел и аккуратно прикрыл дверь за собой. Сделал глубокий выдох, низкий, через нос, тот самый, каким когда-то успокаивал Орлика в Кузнецке, потом Граната на зональных. Ронин повел ухом на звук, но не шевельнулся на месте.

Я постоял минуту, ничего не делая. Донован за решеткой молчал, наблюдал, не вмешивался, видно, привык к разным манерам всадников, встречавшихся ему за эти недели.

Через минуту конь опустил голову чуть ниже, переступил передней ногой и повернулся боком. Я сделал шаг, потом другой, оказался у плеча, поднял левую ладонь сбоку, на уровне глаза животного, дал обнюхать.

Положил ладонь на холку, продавил по кругу, не сильно, нащупывая напряжение под кожей. Ронин повел спиной, мелкая дрожь пробежала под рукой, но конь не отстранился, стоял ровно, лишь хвост качнулся один раз, отгоняя невидимую муху.

— Быстро находишь общий язык, — сказал Донован через переводчицу, когда я вышел из денника через десять минут. — У некоторых уходит дольше, животное чувствует спешку, отвечает тем же.

— Спешка есть, только показывать ее коню нельзя.

Донован усмехнулся, не дожидаясь перевода, видно, понял интонацию без слов.

Седловку назначили через час, чтобы дать коню время привыкнуть к новому запаху рядом, освоиться после утреннего беспокойства в конюшне, вызванного суетой вокруг переоформления. Донован принес седло, потник, оголовье, разложил