Олимпиада - Алим Онербекович Тыналин

— Отставить, — сказал Крюков, подходя ближе, без раздражения. — Присядь.

Я сел прямо на мокрую траву у края дорожки, не заботясь о том, что штаны намокнут. Крюков присел рядом на корточки, посмотрел внимательно, тем же взглядом, каким смотрел на новичка три года назад, когда впервые проверял состояние после плеврита.

— Сколько спал ночью?

— Не знаю. Часа три, может, четыре.

— Ел утром?

Я промолчал, потому что не ел. С утра не было ни аппетита, ни желания идти в столовую, просто вышел на тренировку по расписанию, механически, как заведенный.

— Так дело не пойдет, — сказал Крюков тем же ровным тоном, каким объяснял режим тренировок в первую неделю знакомства. — Тело работает на топливе, которое ему дают, а ты ему второй день не даешь ничего, ни сна, ни еды. Хочешь надорваться до контрольного старта, продолжай в том же духе.

Я не ответил, глядя на раскисшую дорожку перед собой.

— Иди в столовую, поешь, потом в общежитие, отоспись до обеда. Вечером на стрельбу все равно ехать, там хоть посмотрим, получше будет состояние или нет.

Вечером в тире на Красной все вышло не лучше. Я разложился на мате, приклад лег в плечо привычно, но руки, обычно спокойные, чуть подрагивали.

Не сильный, заметный только при долгом удержании тремор, но достаточный, чтобы мушка гуляла по мишени шире обычного.

Первый пробный выстрел ушел в семерку, второй в восьмерку, ниже привычного разброса при пристрелке. Харченко наблюдал молча из-за стола, ничего не говоря, пока не закончилась первая зачетная серия. Тридцать шесть из пятидесяти, худший результат за последний год тренировок.

Я отложил винтовку, не разряжая, просто опустил на упор, будто руки внезапно устали держать даже такой привычный вес.

Харченко подошел, присел на соседний табурет, снял очки и протер рукавом свитера.

— Три дня прошло, — сказал он тихо. — Понимаю тяжесть, сам не первый год живу, знаю, что такое терять близких людей. Но ты сейчас работаешь против себя. Вторую ночь не спишь и не ешь толком. Тело мстит за такое отношение, вот и весь секрет твоего сегодняшнего результата.

— Я стараюсь, Никита Сергеевич.

— Стараешься, вижу, — Харченко кивнул. — Но стараться и хотеть разные вещи. Слушай меня внимательно. Сегодня заканчиваем, или домой, возьми себе ужин полноценный, не кусок хлеба на бегу, а как полагается, спать в десять, как раньше приучили. Завтра, если состояние не изменится, я сам позвоню в спорткомитет, попрошу перенести график на неделю, пока не придешь в норму.

Домой в общежитие я вернулся поздно, к ужину в столовой уже опоздал. На кухне, дожидаясь, пока разогреется чайник, Архипов молча пододвинул через стол сверток с бутербродами, оставленными явно специально. Колбаса, хлеб, кусок сыра, завернутые в газету.

— Ешь, — сказал он коротко, не отрываясь от учебника. — Видел тебя сегодня утром. Плохо выглядишь. Тренер что сказал?

— Чтобы я отдыхал и отсыпался.

— Значит, слушай тренера. Я по себе знаю, — Архипов наконец поднял глаза, — когда у нас в бассейне парень один чуть не утонул на тренировке два года назад, конечно, спасли вовремя, психика у него от испуга такая же стала. Вроде плывет, а сил нет никаких, будто выключили что-то внутри. Полгода потом форму набирал заново, тренер его чуть не силой заставлял есть, спать и жить по расписанию. Помогло только это, не разговоры, а просто расписание, через силу сначала, потом само пошло.

Я съел бутерброды молча, впервые за три дня почувствовав настоящий, а не механический голод. Лег спать в тот вечер раньше обычного.

Сон пришел не сразу, я ворочался долго, глядя в темный потолок общежития, но к утру все же выспался. Не полностью, но достаточно, чтобы следующая тренировка прошла заметно ровнее прежней, без того сбоя дыхания на середине первого же отрезка.

Через две недели после похорон, когда тренировки наконец вошли в прежний ритм, сон по расписанию, еда по часам, результаты постепенно возвращались к привычному уровню, меня вызвали в облспорткомитет для официального знакомства с новым куратором группы.

Ковригин появился в спортзале ДЮСШ на следующее утро, во время тренировки у Льва Борисовича. Невысокий, коренастый мужчина лет сорока пяти, в спортивном костюме нараспашку поверх футболки, с широкой улыбкой, будто пришел не знакомиться с подопечным после тяжелой утраты, а на праздничное мероприятие.

— Ну, здорово, чемпион! — сказал он громко, входя в зал, протягивая руку для рукопожатия таким размашистым жестом, что несколько младших разрядников, разминавшихся у стены, обернулись посмотреть. — Наслышан, наслышан. Первое место в Подольске, мастер спорта в семнадцать лет, стрельба сто девяносто три из двухсот. Впечатляюще, честное слово, впечатляюще!

Я пожал протянутую руку сдержанно, без ответной улыбки.

— Здравствуйте, — сказал коротко.

— Ого, серьезный какой, — Ковригин усмехнулся, ничуть не смутившись холодностью приветствия. — Ну ладно, серьезность в нашем деле тоже нужна, не без этого. Дай-ка гляну, что у тебя тут за план такой знаменитый, весь спорткомитет о нем гудит.

Я протянул тетрадь без особой охоты. Ковригин перелистал несколько страниц, кивая, хмыкая иногда одобрительно, потом вдруг рассмеялся, натолкнувшись на какую-то запись.

— «Кувырки по три поворота», — прочитал он вслух с явным весельем в голосе. — Это ж надо, как расписано! Виктор Семенович, царствие небесное, любил точность, я слышал. У меня, конечно, метод чуть другой, повеселее, но результаты, уверяю, не хуже дает.

Я стоял молча, наблюдая, как новый тренер листает тетрадь с той легкостью, с какой перелистывают журнал в приемной у зубного врача.

Через день, в среду, назначили первую совместную тренировку, стрельбу в тире «Динамо». Ковригин приехал заранее, уже расположившись у судейского стола, разбирая какие-то бумаги, насвистывая что-то себе под нос.

— А, вот и наш чемпион, — сказал он, увидев в дверях. — Ну, давай, показывай свою знаменитую систему с ударами сердца. Слышал, ты не просто целишься, а прямо доктор какой-то, пульс себе высчитываешь.

Я молча разложился на мате, начал пристрелку. Первый пробный лег в девятку, второй в десятку.

— Хорошо идет, хорошо, — прокомментировал Ковригин, стоя за спиной, слишком близко для комфортной концентрации. — Знаешь анекдот про снайпера и генерала? Приходит как-то генерал на стрельбище…

Я не ответил, продолжая пристрелку, стараясь не сбить дыхание посторонним разговором. Третий пробный лег в восьмерку, чуть ниже привычного.

— Ну ты чего, заскучал?