Другая жизнь Ромы Гончарова 3 - Поток Нейтрино

— Оно казенное, мам, его там наверняка стирают перед каждым заездом.

— Мало ли как они там стирают, — отрезала мать. — Ты перестирай, и весь разговор.

Таська сидела с краю, молчала и болтала ногой.

Важного никто не говорил.

Потом мать взяла меня за руку.

— Звони по вечерам, Ром, после смены я всегда дома. Все остальное как хочешь, а раз в неделю звони.

Свободной рукой она тронула медальон, проверяя, на месте ли он.

Таська достала из кармана куртки заклеенный конверт с надписью «Ромке. Открыть в самолете. Не раньше» и сунула мне в папку, к паспорту.

— В самолете откроешь, — велела она, — когда взлетишь. И в иллюминатор посмотри, ты обещал.

— Посмотрю и расскажу, Тась. Во всех подробностях.

Из динамика объявили:

— Объявляется посадка на рейс номер триста восемьдесят два Приазовск — Москва. Вылетающих просим пройти к выходу номер шесть.

Мать встала первой и обняла меня. На этот раз коротко не вышло. Она держала меня за плечи, что-то говорила, отпускала и снова притягивала к себе, уже не пряча слез. Таська стояла рядом и смотрела в пол. Когда мать наконец меня выпустила, сестра ткнулась мне в грудь и обхватила руками так, что я едва устоял.

— Ты только приезжай, — сказала она. — И когда позвонишь, меня тоже к телефону зови. Понял?

— Понял, Тась.

Плакала она молча. Оторвалась сама, раньше, чем я успел ее отпустить, и сразу отвернулась вытирать лицо. Отец речей не говорил и в этот раз. Спросил, все ли документы при мне, второй раз за утро, потом протянул руку и пожал мою так, что в пальцах хрустнуло. Передумал, обнял крепко и хлопнул по спине.

— Не пропадай там, сынок. Делай свое дело, а остальное мы сами.

— Я позвоню, как долечу, пап. И на каникулы приеду.

— Знаю, — сказал отец. — Иди уже, а то без тебя улетят.

Я взял сумку и гитару.

— Ром, стой! — Таська вскинула мыльницу, которую, оказывается, все это время держала в кармане куртки, и щелкнула.

— Теперь вали.

Перед самым поворотом коридора я обернулся. Они стояли втроем, там, где я их оставил: мать с медальоном и мокрым лицом, отец рядом, заплаканная Таська впереди. Я поднял руку. Отец кивнул, мать несмело подняла дрожащую ладонь, а сестренка замахала обеими руками. Я шагнул за поворот, и они пропали.

В папке, рядом с паспортом, лежал Таськин конверт, который было велено открыть в самолете, не раньше. Ладно, потерплю, раз обещал.

Уважаемые читатели, в связи с многочисленными возмущенными отзывами о том, что вуз и общежитие описаны неверно, я сажусь за переработку последних глав.

Глава 11

Между домами

Табло над проходом погасло, когда Приазовск с его аэропортом уже остался за бортом, а под крылом потянулась степь с ниточками дорог. Прежний Ромка вряд ли когда-нибудь летал, но самолет его тело переносило неплохо: разве что уши заложило на подъеме, но почти сразу отпустило. Сам я в прошлой жизни так налетался, что давно перестал смотреть в иллюминатор, а тут глазел не отрываясь, потому что обещал Таське.

С местом мне, кстати, повезло. Девушка на регистрации, едва глянув, сама решила, что вчерашнему школьнику интереснее будет сидеть у окна, и молча пробила мне сиденье под литерой «А». Сначала под крылом текли непривычно геометрические поля, рассеченные дорогами, по которым, не двигаясь с такой высоты, ползли машины. А минут через десять все закрыли облака, разлившиеся под неестественно чистым и ярким небом, как очень густой туман. Сверху они казались белыми и ровными, только в разрывах изредка просвечивала земля, на которой уже ничего нельзя было разобрать.

Тогда я вспомнил и достал из папки конверт с надписью: «Ромке. Открыть в самолете. Не раньше». Ну вот, самолет, мы взлетели, Тась.

Заклеен конверт был на совесть, так что открывать пришлось по-варварски, оторвав край.

Внутри лежал тетрадный листок в клеточку, с одной стороны исписанный аккуратным Таськиным почерком.

'Ромка.

Раз читаешь, значит, летишь. Посмотри в окно. Ты обещал рассказать про облака, так что потом не отделывайся своим «белые, и все».

Это письмо не выбрасывай. Когда в Москве станет грустно или одиноко, достань и перечитай. Только не воображай, что я тут плакала, когда писала. Даже не думала! И вообще…

Короче, дома все останется на месте. Кружку твою со стола не убираю, книги не трогаю, на твое место за столом никто садиться не будет. Только если гости придут, тогда место все равно понадобится, а тебе оно не нужно. Ну, или дядя Толик.

Пленку с лимана мы с мамой проявим и выберем карточку в медальон. Самые смешные оставлю себе, на случай если ты там зазнаешься.

Напиши мне про комнату про высотку: какая она вблизи, сколько в ней лифтов. А еще какая у тебя комната и что видно из окна. Какой сосед. И сразу узнай, когда можно приехать в гости. Не «когда-нибудь», а зимой, весной или летом. Чтоб конкретно!

Маме звони, а то она меня изведет — ей больше некого. Папе скажи, что чемодан доехал и ремень не лопнул. А мне пиши, потому что по телефону ты отделаешься своим «нормально, Тась», и все, а мне тут скучно и все интересно. Мне-то еще вон сколько лет ждать.

Без тебя дома будет тихо. И заруби на носу, что скучать я по тебе не буду.

И не исчезай там молча.

Таська (твоя сестра, чтобы ты не забыл!)'

На том месте, где она даже не думала плакать, у меня защипало в носу. Я отвернулся к иллюминатору, чтобы сосед не пялился. Посидев так, успокоился, после чего сложил листок по старым сгибам и убрал в папку, к паспорту. Насчет облаков я мог ответить сразу — досрочно: они были внизу, а над головой ничего, кроме синевы. Только надо будет придумать что-нибудь этакое вместо слова «белые», чтоб и красиво, и пафосно, с ароматом приключений и волшебства. Главное, не ляпнуть ненароком, что они были красные.

Сосед по ряду у меня оказался всего один: место у прохода занимал мужчина лет пятидесяти в пиджаке поверх клетчатой рубашки. На коленях он держал толстую кожаную папку, не выпуская ее, даже когда бортпроводница разносила конфеты. Леденцы, кстати, дали, тут Таська не ошиблась.

Поначалу сосед читал свои бумаги, шевеля губами, а потом закрыл папку и посмотрел на меня так, будто пытался вспомнить, где мы виделись.

— А я сижу и думаю, откуда тебя знаю, — наконец сказал он. — А тебя же все лето по