Другая жизнь Ромы Гончарова 3 - Поток Нейтрино

— Он самый, — признался я. — Роман.

— Виктор Григорьевич, — представился он и протянул мне через пустое кресло широкую, сухую руку. — Ну надо же… — Он оглядел салон, будто искал камеру. — А я думал, тебя после такого лета на казенном самолете возят, отдельно от нас грешных. Жена не поверит, что я с тобой рядом сидел.

— Да бросьте, Виктор Григорьевич, какой казенный самолет, я же не государь. Вернетесь, расскажете жене, что я в самолете конфеты ел и в окно смотрел, как маленький, потому что летал впервые. А билет у меня самый обычный, за тридцать шесть рублей, мать чуть в обморок не упала, когда цену узнала.

Мужчина рассмеялся и заметно расслабился, опустив папку на колени. Видимо, близость рекордсмена из телевизора его слегка нервировала, а тут оказалось, что я обычный пацан, каких на улице толпы.

— Неужто даже встречать тебя в Москве никто не будет? — крякнул он, умащиваясь поудобнее в кресле. Очевидно, что этот факт показался мужчине слегка возмутительным. Ну как же, главного ученика и никто не встретит, обязаны же вроде, как бы не потерять мамкино сокровище.

Я так не считал. Даже если отбросить прошлую жизнь, Ромка уже давно был здоровым лбом и в няньках, а тем более в конвоирах не нуждался. Если уж рекордсмен из аэропорта до общаги добраться не в состоянии, то на кой черт он вообще нужен? Он, такой беспомощный, не то что до Луны, до туалета самостоятельно не доберется — заблудится.

— Не договаривался ни с кем, — покачал я головой. — Там только в общежитие заселиться да бумаги оформить, доберусь сам, дорога простая.

— Простая… — протянул он. — Ну, дело твое. А чего в Москву-то? Умные сейчас все в Новосибирск рвутся, там новые институты открывают, при министерствах, и деньги там. У меня племянник в прошлом году туда поступил, на каникулы приезжал довольный.

— Меня в Москву один профессор позвал, еще в Новосибирске, на подтверждении, — ответил я. — А мне предложение его понравилось.

— Ну, раз сам позвал, тогда понятно, лишь бы профессор твой дело свое знал, — согласился он, подумав.

Листы у соседа на коленях так и лезли мне в глаза, и я кивнул на них:

— А вы по делам летите?

— По делам, Роман, куда ж еще, — охотно подтвердил он. — У нас в порту новый кран поставили, а заключение на него дает московская комиссия. Без ее бумаги в Новосибирске разрешение не оформят, а без этого кран стоит, и порт каждый день теряет деньги. Вот меня и посадили в самолет, а не в поезд: три дня на комиссию, и назад.

Говорил он с обидой.

— А не проще было и комиссию перевезти туда же, за Урал? — спросил я, потому что и правда не понимал.

— Для нас проще, а для них… Нас не спрашивали, в общем. Когда министерства увозили за Урал, старые институты остались в Москве, где были, а с ними и эксперты, и кафедры. Ради одного крана к нам никто из них не поедет, значит, надо к ним, и хорошо еще, если сразу примут. А могут и не принять, ведь кто я для них? — похлопав по папке, печально вздохнул он.

Дальше разговор пошел про кран, и тут я слушал уже с интересом. Своего мнения вслух не высказывал и только спрашивал, потому что не школьнику рассуждать про допуски на портовые механизмы.

— Кран-то сам хороший, новый, — вздохнул Виктор Григорьевич. — Зато бумаги к нему завод прислал такие, что я в них три ошибки нашел, хоть и не эксперт. Месяц с ними переписывались. Теперь вот комиссию назначили, а заседают они, когда им удобно, никого не волнует, что у меня кран простаивает.

— А завод что говорит, Виктор Григорьевич? — спросил я, не удержавшись. — Ошибки-то признал или отпирается?

— Завод говорит, что у них все правильно, а это мы читать не умеем. — Раскрыв папку, он развернул передо мной какую-то таблицу. — Вот, полюбуйся. — Но тут же и закрыл, покачав головой: — Хотя тебе это пока ни к чему, рано. Тебе ж еще учиться и учиться. — И незаметно для себя переметнулся на другую тему, сказав с затаенной обидой: — Тот племянник мой, что в Новосибирске, тоже вот учится, так он за полгода домой одно письмо написал, и то на открытке. Приехал на каникулы, про институт свой рассказывает, а матери хоть бы строчку лишнюю. Молодежь.

Я его понимал и досаду его тоже. И сразу сделал себе зарубку в памяти, решив, что буду писать чаще, чем раз в полгода, иначе Таська мне этого не простит.

Дальше разговор шел ни шатко ни валко, болтали мы в основном о погоде и об общаге. А перед снижением, когда скомандовали пристегнуться, Виктор Григорьевич вдруг кивнул на мою сумку, в которой кроме прочего лежали все документы.

— Раз встречать тебя в Москве никто не будет, слушай меня, Роман. Оригиналы никому не отдавай. Ни носильщику, ни таксисту, ни соседу подержать. И в багаж не клади. У меня в прошлом году акт уехал в чужом чемодане, две недели восстанавливал. Вообще документы из рук не выпускай, понял?

— Понял, — сказал я. — Из рук не выпущу до самого университета.

И так же, как и он, положил сумку на колени, придерживая рукой. Отец утром спрашивал про документы тем же голосом, и от чужого человека слышать это было неожиданно тепло. Словно домашней заботой повеяло.

Снижались мы долго. Сначала под крылом пошли лесополосы, поселки, потом дорога с развязкой, по которой ползли крохотные машины. Центра Москвы видно не было, только окраины, размазанные до самого горизонта. Потом двигатели взвыли в другой тональности, погас свет, заскрежетали шасси — и самолет с легким ударом опустился на полосу.

В отличие от моего мира, никто не вскочил. Все остались спокойно сидеть, ожидая, когда передние ряды начнут выходить.

На выходе я получил от бортпроводницы свою гитару в обмен на предъявленный номерок на бирке. Повесил за спину на ремне и так спустился по трапу.

Внуково моего мира я помнил стеклянным, с рукавами прямо к самолету. Здесь к трапу подали автобус, и, зажатые вместе с чужими сумками, мы долго ждали в нем, пока спустятся остальные и за последним закроют дверь. Небо над полем висело низкое и серое, и еще на трапе меня продуло так, что я вспомнил про кофту. Черт. Она лежала в чемодане, а тот ехал где-то отдельно, и мать оказалась права.

Виктор Григорьевич втиснулся следом за мной и, пока автобус