Другая жизнь Ромы Гончарова 3 - Поток Нейтрино

— А что теперь со старым договором, Тарас? — суетливо спросил Толик.

— Исполнен. Триста напечатали, все триста проданы и оплачены, в накладных это есть. Больше по нему ничего не будет.

Новый он составил без споров о пунктах, просто воспроизведя все так же, как было в предыдущей версии. Только пять тысяч экземпляров, которых ему хотелось, пришлось сократить до тысячи: пятьсот под заявки магазинов, пятьсот на повторный спрос и новые точки. Цену оставили прежнюю, семь рублей. В самом конце я, спохватившись, вычеркнул из проекта строку про технологический резерв до десяти процентов, потому что с ней можно было напечатать тысячу сто и нас не спрашивать, а брак пусть списывают по акту. Заодно попросил внести отдельную строку про телевидение: понедельничный сюжет был разовым мероприятием, нарезать из него рекламу и крутить дальше студия права не получает.

— Так и запишем, — сказал Тарас. — Слушай, ты часом не в юристы едешь, маэстро?

— В инженеры. А это я так, для порядка.

Прочее осталось по-старому, но все равно я прочитал договор построчно: нолик ведь можно дописать не только к тиражу. Подписали три экземпляра на том же пульте, другого стола в студии так и не появилось, и один я забрал с собой.

На улице Толик пошел рядом, сунув папку под мышку, и молчал дольше обычного.

— Дядь Толь, теперь все на тебе. Я в Москве буду далеко, и быстро до меня не докричишься.

— Докричишься, не докричишься, я и без твоего крика справлюсь. Не маленький уже.

— Знаю, что справишься. Давай только так договоримся: магазины, накладные, отчеты — решай сам и меня не спрашивай. А вот новый тираж, реклама, концерты или условия поменять — тут лучше дождись моего письменного согласия. Не то чтобы я тебе не верил, дядь Толь. Просто подпись там моя, а меня рядом нет.

— Это справедливо, — сказал Толик. — Отчет за тысячу привезу Тарасу к середине сентября, тебе копию вышлю. Заявок у меня уже на пятьсот экземпляров, я их в тетрадку записываю.

Удивительно, но рассуждал он вполне здраво. У меня даже закралась крамольная мысль, что дядя Толик наконец-то начал понемногу взрослеть. А может, я просто выдавал желаемое за действительное.

— И еще, дядь Толь. Мою часть, как Тарас ее насчитает, домой отнесешь, матери. Мне в Москве на первое время хватит, а тут она нужнее.

— Отнесу. С Оли расписку брать?

— С мамы моей расписку? С твоей родной сестры, дядь Толь?

— Ну, тут да, сглупил, — улыбнулся он. — Но это ты виноват! Совсем застращал меня, племяш.

Домой я пришел довольный.

Но расставание было недолгим, и к ужину Толик явился снова, осторожно, обеими руками сняв с плеча старую сумку. Таська сидела за столом с «Голубятней на желтой поляне» из новосибирской стопки и на него даже не посмотрела.

— Тась, я тебе плеер обещал, помнишь? — спросил Толик. — Еще в июне, когда мы с этими дисками только начинали.

— Помню. Даже два обещал, и по себестоимости.

— Вот. — Поставив перед ней коробку, он сверху положил диск в прозрачном футляре, с морем и названием на обложке. — Плеер. Под мини-диски. По себестоимости обещал, отдаю так, с первых денег. Второй, извини, не потяну, я тогда сгоряча ляпнул.

На этих словах, признаюсь, у меня отпала челюсть. Кажется, первый успех и в самом деле не ударил Толику в голову, а удивительным образом пробудил в нем зачатки здравомыслия и ответственности. И ведь как красиво получилось! Зуб даю, Таська напоминала ему просто так, чтобы жизнь медом не казалась, а в действительности никаких плееров от него не ждала, равно как и исполнения тех тысяч обещаний, которые он бездумно дал ей до этого.

А Толик не только купил — да еще из личных денег, — но еще и, что на мой взгляд даже более ценно, честно сказал, что ляпнул не подумав, и покаялся. Вот это действительно чудеса на виражах. Кстати, надо бы узнать, есть ли в этом мире «Чип и Дейл». Уж больно задорная там интро-песня: «Слишком часто беда стучится в двери…» Я бы спел.

А пока я думал о грызунах, Таська открыла коробку. Внутри лежал маленький серебристый плеер с откидной крышкой и наушники в отдельном пакетике. Она вставила диск, надела их и нажала кнопку. Мы все смотрели на нее не отрываясь. Причем мать, кажется, была поражена так же, как и я, если не сильнее. Послушав, Таська сняла один наушник и одобрительно сказала:

— В первой песне Ромка поет. Спасибо, дядь Толь. Я правда не верила, что ты подаришь плеер.

— Я и сам до последнего не верил, — признался он и, расплывшись в улыбке, сел за стол.

Вероятно, он впервые чувствовал себя в этой семье не болтуном, а человеком, на которого смотрели с уважением.

После ужина Толик спохватился, что до Севы с рынка с конвертом так за день и не дошел, и убежал. Когда за ним закрылась дверь, я попросил мать на минутку присесть. Это далось ей непросто: сперва она унесла посуду, потом проверила пирожки в духовке и потянулась за моей кофтой. Села только тогда, когда Таська молча принесла из своей комнаты коробочку и положила передо мной на стол.

— Мам. Это тебе.

Мать ее открыла и долго ничего не говорила. Потом сказала то, чего я и ждал:

— Ромка, зачем?.. У меня же твоя новосибирская шкатулка стоит… Куда мне золото, я на работе в халате.

— Шкатулка была гостинцем из поездки, мам. А это мы с Таськой вместе тебе выбирали отдельно и специально.

— Медальончик открывается, — вставила Таська. — Видишь? Туда два снимка влезают.

— Пленку с лимана Таська на днях проявит, — сказал я. — Выберете вдвоем, мам, два кадра покрупнее, где лица видно. Мой и Таськин, отца ты и так каждый день видишь.

Мать осторожно взяла цепочку двумя пальцами и спросила:

— Ром, а сколько он…

— Бери, Оль, — сказал отец. — Сын подарил, значит, бери. И про цену не спрашивай, у подарков цены не бывает. От сына — значит, бесценный.

Вот молодец! Очень вовремя батя вписался. Я согласно кивнул, будто сам это сказал.

Повертев медальон, мать вздохнула, отдала мне и повернулась спиной, чтобы я застегнул. Застежка была крохотная, возился я с ней долго, а мать терпеливо ждала, придерживая волосы. Потом обернулась, тронула кулон пальцами и вдруг обняла меня так, что стало трудно дышать.

— Спасибо, Ромка. Спасибо тебе, сынок.

Она сказала это в плечо, и голос у нее сел. Таська на всякий