Почти люди - Михаил Валерьевич Булыух

После сильного дождя один из очагов погас, а привычные тонкие ветки отсырели. Я расколол более толстую ветвь и показал Космачу сухую сердцевину: внутри осталось сухо, значит, отсюда можно взять трут. Он понял и нашёл ещё несколько таких же веток. Через несколько дней сердцевина другого растения тоже была влажной, зато сухой волокнистый слой сохранился под внешней оболочкой. Космач стоял рядом и ждал, пока я покажу, что делать. Каай увидел первый разрез, сам раскрыл второй стебель, а затем проверил третий, уже другой формы.

Я показал Кааю: внутри одного стебля сухое место нашлось, значит, его стоит искать и в другом. Он ответил своим сочетанием знаков и сразу раскрыл следующее растение. Потом я убрал оба разрезанных стебля и попробовал спросить о том же без них. Каай несколько раз переспросил и в конце показал, что меня не понимает. Когда я дал ему новый стебель, он снова начал искать сухой слой внутри. У эргастеров такие попытки перенести знакомый способ на новый предмет я видел заметно чаще, чем у хабилисов, хотя отдельный хабилис вполне мог учиться лучше отдельного эргастера.

Имена позволяли говорить об отсутствующем человеке намного проще. Однажды Ууква ушёл к реке вместе с Кха, и молодая женщина из гостей произнесла «Ууква», показала направление и задала вопрос. Все сразу поняли, о ком речь, хотя его не было рядом. Ей не пришлось напоминать про хромоту, родственников или последнюю охоту, чтобы указать именно на него.

Откуда взялось имя Ууквы, я узнал много позже. Маленький эргастер увидел лягушку и выкрикнул звук, похожий на «ква». Ууква засмеялся, а Кха добавил старый сигнал удивлённого интереса и повторил имя целиком. Дальше мне объяснили жестами, что в детстве Ууква постоянно лез к воде за лягушками и всем мешал своим любопытством. Когда-то сочетание описывало его привычку. Теперь «Ууква» означало самого человека, и о лягушках при каждом обращении никто не думал.

С Хурааа получилось почти так же. Первые посетители ещё узнавали в имени старый возглас радости, удачи и хорошей встречи. Я выбрал его потому, что по значению он был ближе всего к знаку, которым когда-то назвала меня Счастье; настоящее имя из первой жизни я давно забыл. Для детей, родившихся у стены, объяснение уже не требовалось: Хурааа был моим именем. Ууква со временем начал укорачивать последнее «а». Я поправлял его, а он нарочно произносил ещё короче и смотрел, замечу ли.

Ууква вырос и перестал относиться ко мне как к человеку, которому обязан жизнью. Он спорил со мной о маршрутах, еде, женщинах и правилах, мог сделать по-своему, если считал меня неправым, а на следующий день спокойно работать рядом. Меня такое отношение полностью устраивало. Я вытащил его из драки и вылечил ногу не для того, чтобы он всю жизнь соглашался со мной.

30

Жила умер на девятый год после нашего прихода. Последние месяцы он всё хуже жевал, редко уходил далеко от стены и быстро уставал, хотя мягкая пища из горшков позволяла ему есть заметно лучше, чем при одном сушёном мясе и жёстких корнях. Он просто старел, и день за днём сил оставалось меньше.

За день до смерти старик сидел возле мастерской и учил Космача работать коротким копьём. Никакой общей теории он не объяснял. Каждый раз, когда мальчик слишком широко открывал бок, Жила бил его по локтю, заставляя менять положение. Космач сердился, пробовал снова и получал следующий удар, пока старик наконец не отобрал оружие, один раз показал движение целиком и вернул.

Утром дети нашли Жилу неподвижным и позвали взрослых. Старик умер ночью без заметной борьбы. Резкий пришёл позже и долго стоял рядом, трогая языком пустое место на месте выбитого зуба. Они так и не стали друзьями, но с возрастом Резкий перестал постоянно задирать старика и перед сложной охотой иногда сам приходил к нему за советом. Жила давно уступал молодым в силе, зато лучше многих знал, как ведёт себя раненое животное и что человек обычно делает в драке.

Жилу разделали вместе с остальными умершими, и я не мешал. Дуру я когда-то закрыл камнями только потому, что не смог спокойно смотреть, как съедят тело человека из моего прежнего мира. Остальные этого обычая не переняли, да я и не пытался их учить.

Серый прожил намного дольше Жилы. Лучшим мастером он никогда не был, зато перед большой работой я привык сначала искать его глазами. Он раньше молодых замечал, что вода хуже уходит по канаве, сухих семян осталось меньше, чем кажется, свежую рыбу положили не туда или трещина у основания стены после дождей стала шире. Молодые обычно обращали внимание, когда проблема уже мешала. Серый замечал её раньше.

Тонкая к тому времени почти полностью забрала у меня обучение керамике. Построить печь с нуля без знакомого образца она, скорее всего, не смогла бы, зато весь обычный процесс знала лучше большинства. Если ребёнок спешил, Тонкая не тратила время на длинные объяснения. Брала два одинаковых куска глины, один сушила как надо, а второй позволяла поставить ближе к жару. Когда второй трескался, ребёнку показывали оба и возвращали к работе. После такого он обычно уже не торопился.

Прыгун всё чаще уходил с приходящими группами. Сначала на день, потом на неделю, затем пропал почти на сезон и вернулся с новостями о большой эргастерской группе выше по реке, где уже пользовались составными копьями и умели самостоятельно получать айяйии. Рассказывал он по-прежнему через конкретных людей, воду, еду, драки и направления, но благодаря ему я впервые начал регулярно узнавать, что происходит далеко за пределами стены.

Позже Прыгун ушёл снова и больше не вернулся. Через год Кха сообщил, что видел его далеко к югу с другой группой. У Прыгуна была переноска, а двое людей рядом несли составные копья, сделанные явно не в нашей мастерской. Проверять рассказ я не пошёл. Когда-то я наверняка потратил бы недели, лишь бы самому увидеть, что стало с моим учеником. Теперь мне хватало того, что Прыгун жил среди других людей и пользовался тем, чему научился у стены.

31

Каай вырос высоким эргастером, и через много лет я уже смотрел снизу вверх в лицо человеку, который в детстве был тощим мальчишкой и прятался за Ууквой. Он уверенно добывал и поддерживал огонь, хорошо работал камнем, хуже Тонкой обращался с керамикой и любил охоту. Если