Блич: Целитель - Xiaochun Bai

частям тела. Не склонился. Просто наклонился слегка. Его огромная, волосатая рука с длинными, толстыми пальцами протянулась вперёд. Он взял верхнюю часть тела Гина — ту, что с головой — небрежно, за окровавленный воротник белой рубашки. Он поднял её, как поднимают пустой мешок. Кровь с обрезанного торса капнула на белоснежное хаори, оставив тёмное, быстро впитывающееся пятно. Он не обратил на это внимания.

Потом он развернулся и тем же неторопливым шагом направился к месту, где лежала голова Масато.

Он остановился над ней. Его тень накрыла бледное, застывшее в последнем миге удивления лицо. Красные, горящие глаза опустились, встретившись с глазами Масато.

И здесь случилось нечто странное. Сознание Масато не угасло полностью. Шок, потеря крови, разрыв связи с телом — всё это должно было убить его мгновенно. Но что-то, какая-то последняя искра, тлела в глубине. Возможно, сработал остаточный инстинкт целителя, цепляющегося за жизнь. Возможно, виной тому была его гибридная природа. Его глаза, уже стекленеющие, всё ещё видели. Они видели огромную, лысую голову, склонившуюся над ним, и два красных угля, смотрящих прямо в его душу.

В этом взгляде незнакомца не было сострадания. Не было жалости. Не было даже простого интереса к жизни. Был холодный, расчётливый интерес к материалу. Как ювелир оценивает необработанный алмаз, решая, стоит ли его гранить, или выбросить за ненадобностью.

Незнакомец наклонился ниже. Его рука, та самая, что только что отбросила Айзена, протянулась к голове Масато. Он взял её не за волосы, а просто обхватил ладонью сзади, пальцы сомкнулись на затылке. Движение было аккуратным, почти бережным, но в этой бережности не было ничего человеческого — только практичность, чтобы не повредить образец.

Он поднял голову Масато на уровень своих глаз. На миг их взгляды встретились снова: угасающее сознание в глазах Масато и бездонная, равнодушная оценка в красных углях.

Потом незнакомец развернулся и той же неторопливой, уверенной походкой направился к обезглавленному телу Масато. Он подошёл, наклонился, и своей свободной рукой так же легко, не прилагая видимых усилий, поднял тело за обрывок одежды на плече.

Теперь он держал в одной руке части тела Гина, в другой — тело и голову Масато. Он стоял посреди выжженной пустоши, белое хаори резко выделяясь на фоне всеобщего пепла и разрушения, огромные чётки на шее покачиваясь от лёгкого движения.

Он бросил последний, беглый взгляд в ту сторону, куда улетел Айзен. В его глазах не было ни ожидания контратаки, ни беспокойства. Была лишь уверенность, что та крошка уже не помешает.

Затем он просто… сделал шаг. Не вперёд. Вверх.

И исчез. Не со вспышкой, не с хлопком воздуха. Просто перестал быть там. Пространство там, где он только что стояло, дрогнуло, как вода после того, как из неё вынули камень, и снова стало пустым.

Оставив после себя лишь огромную, зияющую чашу разрушения, лужи крови и тишину, в которой теперь висело лишь одно неотвеченное слово:

«Кто…»

Глава 82. Подарок

Время текло, как тягучий, мутный сироп. С недели, прошедшей после того дня, когда мир содрогнулся от последнего, решающего удара Ичиго Куросаки в Каракуре, будто стряхнули с себя самые страшные осколки кошмара. Ураган, бушевавший на грани уничтожения, стих. Небо над Сейрейтеем, ещё недавно затянутое тревожными всполохами чужеродной энергии и пеплом далёких битв, постепенно очистилось, вернув свой обычный, вечерний, блёкло-сиреневый оттенок. Воздух, однако, ещё носил в себе привкус — не запах, а именно привкус — потухшего напряжения, смешанного с запахом свежей древесины, извести и лекарственных трав: повсюду лечились раненые.

Четвёртый отряд, всегда бывший островком тишины и исцеления посреди военной машины Готей 13, теперь напоминал скорее переполненный лазарет, втиснутый в рамки строгого распорядка. Длинные, белые коридоры, обычно пахнущие лишь слабым ароматом антисептика и сушёных растений, теперь пропахли кровью, йодом, потом и болью — терпкими, густыми запахами, которые въелись в деревянные стены и соломенные маты. Из-за раздвижных дверей палат доносились негромкие стоны, сдержанные разговоры медиков, звон посуды. Но к позднему вечеру, когда основная суета заканчивалась, наступала своя, особенная тишина. Тишина не покоя, а истощения. Тишина после долгой, изматывающей работы.

Кабинет капитана находился в самой глубине главного здания отряда. Он был невелик, обставлен с почти аскетичной простотой. Полки с аккуратно рассортированными свитками по медицине, травоведению и кидо. Невысокий столик для чайной церемонии, сейчас пустующий. И главный предмет — широкий, лакированный письменный стол из тёмного дерева, заваленный кипами бумаг: отчёты о состоянии раненых, запросы на лекарства, отчёты о патрулях в нестабильных районах Руконгая, доклады о восстановлении инфраструктуры.

За этим столом, прямо и неподвижно, как изваяние, сидела Унохана Рецу.

Она не писала. Она читала. Один из многочисленных отчётов лежал перед ней, испещрённый аккуратными столбцами цифр и иероглифов. Её глаза медленно, с ледяной методичностью, скользили по строкам. Пальцы правой руки, тонкие и длинные, лежали на краю листа, изредка переворачивая страницу с едва слышным шелестом. Этот шелест и её собственное, мерное, почти неслышное дыхание были единственными звуками, нарушающими совершенную тишину комнаты.

Лицо её было спокойно. Более чем спокойно. Оно было воплощением абсолютной, непроницаемой маски. Ни одна мышца не дрожала. Брови не были сведены в задумчивости или печали. Губы, обычно хранящие лёгкую, таинственную улыбку, были сейчас сжаты в тонкую, прямую линию. Её тёмные, глубокие глаза отражали свет тусклой бумажной лампы, но в них не было отражения. Они были как два чёрных озера, покрытых тончайшим, незыблемым льдом. В них читалась не усталость, а нечто иное — сосредоточенное, механическое отрешение. Она не думала о содержимом отчётов. Она пропускала его через себя, как станок пропускает заготовку, штампуя на выходе необходимые резолюции: «утвердить», «отклонить», «запросить дополнительно». Работа движется. Мир залечивает раны. И она — капитан отряда целителей — должна быть его безупречным, безошибочным инструментом.

Но на краю этого безупречного, упорядоченного стола существовала крошечная деталь, нарушающая идеальную гармонию.

Свернувшись в плотный, золотистый клубок, на самом краю столешницы, у самой стопки бумаг, спала Коуки.

Золотошёрстая обезьянка, когда-то сиявшая, как маленькое солнышко, вечный, суетливый спутник своего хозяина. Теперь её блестящая шёрстка казалась чуть тусклой, будто её долго не чистили щёткой или она сама перестала за ней ухаживать. Она спала, но сон её был беспокоен. Маленькое тельце время от времени вздрагивало, тонкие пальцы сжимались во сне, цепляясь за собственную шерсть или за гладкое дерево стола. Её