Блич: Целитель - Xiaochun Bai

замерла. Её дрожь постепенно стихла. Она не заснула. Она просто прижалась, найдя в этом холодном, твёрдом прикосновении какую-то точку опоры в мире, который вдруг лишился своего центра.

Это крошечное, безмолвное проявление доверия, эта попытка найти утешение у того, кто остался, ранила Унохану глубже, чем любое слово, любой доклад о пропаже. Глубже, чем треснувшая кисть. Потому что это была не её боль. Это была боль существа, которое любило его, может быть, проще и чище, чем кто-либо другой. И эта боль теперь искала прибежища у неё.

Она не погладила Коуки. Не приласкала. Она просто позволила ей лежать так, своей тяжёлой, неподвижной рукой создавая островок стабильности в море хаоса. И в её глазах, таких тёмных и спокойных, на миг промелькнуло что-то такое древнее и такое человеческое, что даже ледяная маска капитана не смогла бы это скрыть, если бы в комнате в тот момент был кто-то ещё.

_____________***______________

Настоящее. Вечер.

Коуки во сне вздохнула глубже и прижалась сильнее к руке Уноханы. Холодные пальцы капитана на сей раз ответили лёгким, почти неощутимым движением — не поглаживанием, а скорее принятием этого веса, этой безмолвной ответственности.

Унохана оторвала взгляд от обезьянки и снова уставилась в отчёт. Но строки уже плыли перед глазами, сливаясь в единый серый фон. В ушах стояло эхо того тихого скуления и сухой треск ломающейся кисти.

Она медленно закрыла глаза. Всего на мгновение. Когда она открыла их снова, в них не было ни боли, ни тоски. Была лишь та самая, знакомая всем в Четвёртом отряде, непоколебимая, стальная ясность. Ясность инструмента, который, даже получив повреждения, должен продолжать выполнять свою функцию. Потому что пациенты ждут. Потому что отряд смотрит на неё. Потому что где-то там, в неопределённости, мог всё ещё существовать человек, для которого она когда-то была учителем, и чьё исчезновение она отказывалась признавать окончательным, пока не увидит доказательств собственными глазами.

И пока этого не случится, пока есть хотя бы призрачный шанс, она будет сидеть здесь, в этом тихом кабинете, сжимая в кулаке не боль, а обязанность, и позволяя маленькому золотистому существу спать у её руки, храня последнюю, хрупкую нить, связывающую это место с тем, кто его покинул.

Тишина, наступившая после отступления воспоминаний, была иной. Она была не пустой, а наполненной. Наполненной эхом сломанной кисти, тонким скулением, воспоминанием о трепещущем золотистом комочке на подоконнике и холодом пальцев, которые теперь служили для него опорой. Этот холод Унохана чувствовала и сейчас — подушечки её пальцев всё ещё ощущали тёплое, доверчивое прикосновение шерсти Коуки. Она сидела, и её спина была прямой, как клинок, вложенный в ножны. Всё её существо, каждая клетка, была сконцентрирована на поддержании этого абсолютного, ледяного равновесия. На том, чтобы быть скалой, даже если внутри неё бушевала беззвучная буря.

И в эту кристаллизовавшуюся, звенящую тишину врезался звук.

Стук.

Не громкий. Не настойчивый. Чёткий, размеренный, почти формальный. Как стучит хорошо воспитанный посетитель, не желающий нарушить покой, но твёрдо намеренный быть услышанным. Два удара костяшками пальцев по твёрдому дереву раздвижной двери. Тук-тук.

Звук был настолько неожиданным в этом часу, в этой части отряда, где даже шаги медиков по ночному дежурству были приглушёнными тапочками, что он прозвучал как выстрел в соборе.

Унохана не вздрогнула. Её глаза просто медленно поднялись от бумаг и уставились на дверь. Но в её взгляде не было ни удивления, ни раздражения. Был холодный, мгновенный анализ. В это время? Такой стук? Никто из её подчинённых не стал бы стучать так, не предупредив из-за двери. Никто из капитанов не пришёл бы без предупреждения, особенно сейчас.

Но реакция Коуки была мгновенной и красноречивой. Обезьянка не просто проснулась. Она взлетела с места, как пружина. Вся её шёрстка встала дыбом, превратив её в маленький, золотистый ёжик. Она не пискнула, не зашипела. Она замерла в абсолютно неестественной, напряжённой позе, все четыре лапки вцепились в рукав Уноханы. Её ноздри, влажные и чёрные, судорожно затрепетали, втягивая воздух, пытаясь уловить знакомый запах за дверью. Но в её маленьких, расширенных от ужаса и чего-то ещё глазках читалась не надежда, а чистейшее, животное недоумение, смешанное с паникой. Она чувствовала что-то. Что-то, чего не должно было быть здесь.

Унохана почувствовала дрожь маленького тела у своего локтя. Её собственное дыхание оставалось ровным. Медленно, с той плавной, неспешной грацией, которая была её отличительной чертой, она поднялась из-за стола. Её белое хаори с узором её отряда на спине не шелохнулось. Она сделала несколько бесшумных шагов по соломенному мату к двери.

Её рука, длинная, бледная, с тонкими, сильными пальцами, протянулась к деревянной раме. Она не спросила «кто там». Не сделала никаких предупреждений. Она просто потянула дверь на себя.

Дверь бесшумно отъехала вбок, открыв проём в пустой, погружённый в вечерние сумерки коридор. В нём не было ни души. Длинная, прямая галерея с тёмными деревянными стенами и редкими бумажными фонарями, ещё не зажжёнными, уходила в обе стороны, растворяясь в сизой мгле. Воздух был прохладным и неподвижным, пахнущим старым деревом, воском и слабым ароматом полыни, которой окуривали палаты.

Но прямо перед порогом, в самом центре проёма, стоял «подарок».

Он был огромным. Чуть меньше человеческого роста, но массивным, угловатым. И он был завёрнут.

Завёрнут в бумагу.

Но какую бумагу! Это была не просто упаковка. Это было кощунство. Кричаще-яркая, аляповатая новогодняя обёрточная бумага. Фон — ядовито-розовый, по нему в беспорядке были разбросаны весёлые, примитивно нарисованные мандарины ярко-оранжевого цвета и изображения кадомацу — новогодних украшений из сосны и бамбука, но нарисованных так нелепо и пестро, что они больше походили на галлюцинации. Бумага была завязана толстым бантом из грубой, глянцево-зелёной ленты, завязанной в неаккуратный, топорный узел.

Контраст этой психоделической пестроты с мрачной, строгой, выдержанной в тёмных тонах архитектурой коридора четвёртого отряда был настолько ошеломляющим, что на мгновение даже Унохана, казалось, потеряла дар речи. Её глаза, обычно такие невыразительные, сузились на долю секунды, сканируя аномалию.

На коробке не было карточки. Не было печати почтовой службы Сейретея. Не было ни следов присутствия курьера — ни отпечатков ног на чистом полу, ни возмущения воздуха, ни малейшего остаточного духовного давления, которое могло бы указать на того, кто его доставил. Он просто стоял здесь. Как будто материализовался из воздуха или был всегда, а она лишь сейчас его заметила.

Коуки, выглянувшая из-за