Блич: Целитель - Xiaochun Bai

отчётливым. Не хруст кости или металла. Хруст ломающегося хрусталя или очень тонкого, очень старого стекла. Под пальцами Айзена идеальное лезвие банкая, оружие мести, ковавшееся десятилетиями, разломилось. Не в одном месте. Оно рассыпалось, как столб соли, на десятки, сотни мелких фрагментов. Эти фрагменты не упали. Они зависли в воздухе на миг, светясь тусклым серебристым светом, а затем начали испаряться, превращаясь в блёклые искры, которые тут же гасли, не долетев до земли. За секунду от Камишини но Яри не осталось ничего, кроме воспоминания о его форме.

Гин ахнул. Не от боли. От шока. Его связь с дзампакто, разорванная так грубо и небрежно, отозвалась в его душе глухой, режущей пустотой. Его глаза, наконец, выразили что-то кроме ледяной пустоты: животный, немой ужас.

Айзен не стал смотреть на исчезающие осколки. Его взгляд был прикован к лицу Ичимару. В этом взгляде не было ничего личного. Ни ненависти, ни злорадства. Лишь лёгкая досада на потраченное впустую время.

И он сделал взмах.

Это было почти невидимое движение. Просто лёгкий взмах рукой, как будто он смахивал со своего белого рукава невидимую пылинку. Никакой вспышки света, никакого гула энергии.

Но пространство между ним и Гином дрогнуло.

Через грудь Гина, от левого плеча к правому бедру, прошла тончайшая, идеально прямая линия. Она светилась на миг чистым, белым светом, как трещина в реальности. Потом свет погас.

Сначала ничего не произошло. Гин стоял, его лицо всё ещё застыло в маске ужаса и непонимания.

Потом из линии, пересекшей его тело, хлынула кровь. Не струйками. Фонтаном. Алый, густой поток, смешанный с блёклыми искрами его собственной, угасающей рэяцу. Разрез был настолько чистым и быстрым, что нервы даже не успели передать сигнал боли. Гин не закричал. Его глаза просто остекленели. Он покачнулся.

Его тело сложилось по линии разреза. Верхняя часть медленно съехала с нижней и рухнула на раскалённую землю с глухим, влажным стуком. Нижняя часть ещё секунду постояла на коленях, прежде чем также обрушилась. Его пустой взгляд, теперь уже навсегда пустой, устремился в пепельное небо. Его месть, которую он вынашивал как драгоценный, смертельный цветок, была растоптана, даже не успев распуститься.

Айзен не взглянул на останки. Он повернулся спиной к этому месиву из плоти и несостоявшейся ярости. Его внимание вернулось к другой, ещё дышащей проблеме.

Он шагнул по раскалённому пеплу. Его сандалии не оставляли следов на спекшейся поверхности. Он подошёл к тому месту, где лежал Масато. Тот всё ещё был в сознании, но сознание это было смутным, плавающим, как в тяжёлом бреду. Он видел падение Гина, видел фонтан крови, но мозг отказывался обрабатывать информацию. Всё, что он чувствовал, — это леденящую пустоту в собственных жилах и давящую тяжесть поражения.

Айзен остановился над ним, заслонив собой тусклое солнце.

— А ты, Масато Шинджи, — произнёс он, и в его голосе снова появились нотки академического интереса, как будто он рассматривал интересный, но бракованный образец под микроскопом. — Гибрид. Ошибка природы, возомнившая себя решением. Ты показал любопытные данные. Вторая фаза банкая, симбиоз с сущностью Пустого, попытка использовать самоуничтожение как оружие… Это достойно записи в мои документы. Но и твой предел, как я и предполагал, оказался столь же хрупким. Энергия без глубины. Ярость без фокуса. Жизнь… без будущего.

Масато, сквозь туман, услышал слова. Инстинкт, древний, животный инстинкт выживания, заставил его пошевелиться. Он попытался отползти. Его пальцы, обожжённые и окровавленные, вцепились в горячий пепел. Он попытался поднять другую руку. Не для защиты. Для атаки. Хоть какого-нибудь кидо, самого простого, самого слабого. Сё — удар. Что угодно.

Но в его жилах была пустота. На глаза навернулись слёзы.

«Нет… нет… Нет нет нет нет нет… Я… Я не могу просто погибнуть… Пожалуйста… ОСТАНОВИСЬ, ЧУДОВИЩЕ!!! Я УМОЛЯЮ ТЕБЯ!»

Духовное ядро, взорванное им самим, теперь было подобно высохшему озеру. Ни искры. Ни всплеска. Только холодная, мёртвая тишина там, где раньше бушевало пламя феникса и ярость зверя.

Его рука, едва поднявшаяся на несколько сантиметров, беспомощно упала обратно.

Айзен наблюдал за этой жалкой попыткой. Никакой злобы. Никакого презрения. Просто констатация.

— Всё кончено, — сказал он просто.

И сделал взмах.

Быстрее, чем можно было осознать. Быстрее, чем нервный импульс мог добежать от глаза до мозга. Просто мелькание белого рукава.

Масато не почувствовал боли. Он вообще ничего не почувствовал.

Он лишь увидел, как мир внезапно перевернулся.

Земля и небо поменялись местами. Он увидел раскалённое, потрескавшееся небо у себя под ногами и дымящееся, чёрное небо над головой. Потом его взгляд, плавающий, оторвавшийся, упал вниз.

И он увидел своё тело.

Оно всё ещё стояло на коленях. Вернее, то, что от него осталось. Без головы. Из аккуратно срезанной шеи бил ровный, мощный фонтан алой крови, смешанной с последними, угасающими искрами голубого и алого рэяцу, которые вырывались наружу, как воздух из лопнувшего шара. Тело, лишённое управления, медленно, почти грациозно, начало крениться в сторону, чтобы упасть рядом с тем местом, где лежала его голова.

«А… так вот… как это… выглядит…» — последняя, бессвязная мысль пронеслась в отрубленной голове. В его глазах, ещё способных видеть, больше не было страха. Было лишь странное, отстранённое любопытство, а за ним — наступающая, неумолимая тьма.

Тьма надвинулась с краёв зрения, сжала мир в точку и поглотила его целиком. Последнее, что исчезло, — это картина: его собственное, обезглавленное тело, падающее в пепел, и безупречная белая фигура Айзена, стоящая над этим всем, как над законченным экспериментом, страницы которого можно теперь аккуратно закрыть.

Тишина после падения двух тел была иной. Это была не тишина ожидания или шока. Это была тишина завершения. Айзен стоял среди ещё дымящегося, оплавленного ландшафта, созданного им и его поверженными противниками. Пепел от гигантского взрыва Масато медленно оседал, покрывая чёрное стекло кратера тонким, серым налётом, словно пеплом на алтаре после жертвоприношения. Воздух, раскалённый до немыслимых температур, начал понемногу остывать, издавая тихое, повсеместное потрескивание — звук сжимающегося и трескающегося камня.

Он посмотрел на тело Ичимару, лежащее в двух частях в луже быстро темнеющей крови. Потом на тело Масато — обезглавленное, уже почти переставшее источать последние искры рэяцу. Ничто больше не шевелилось. Ничто не дышало. Эксперимент был завершён. Все переменные учтены, все реакции записаны, все пределы определены. Оставалась лишь рутинная, но необходимая процедура — утилизация биологических остатков и очистка поля для