Блич: Целитель - Xiaochun Bai

Айзен, отбивая очередной удар лезвием-ногой, наконец произнёс:

— Достаточно. Образец поведения зафиксирован. Переменные учтены. Теперь… пора переходить к следующему этапу.

Он перестал уклоняться. Он просто… остановился.

Существо рванулось к нему, лезвия нацелены прямо в центр груди.

И Айзен изменился.

Это не было превращением в кокон. Это было обратным процессом. Его белое одеяние, его гуманоидная форма… не рассыпалась, а словно сжалась, стала плотнее, реальнее. Длинные каштановые волосы, которых до этого не было видно, выпали из-под невидимого капюшона, спадая на плечи. Черты «лица» проступили сквозь размытость — высокие скулы, прямой нос, тонкие губы. Фиолетовые глаза обрели глубину, радужки, зрачки. Он снова выглядел как Сосуке Айзен, каким его знали. Но только выглядел.

От него просто повеяло. Не духовным давлением в привычном смысле. Это было ощущение присутствия. Присутствия чего-то такого фундаментального и всеобъемлющего, что сам воздух внутри купола застыл, перестав вибрировать. Багровые стены купола задрожали, как желе.

Пустой, уже в сантиметре от него, вдруг замер. Его лезвия остановились, не в силах продвинуться дальше. Его ало-золотые глаза расширились в маске, отражая чистейший, животный ужас. Оно попыталось отпрыгнуть, но его конечности не слушались. Они начали… рассыпаться. Не от удара. От близости. От самого факта нахождения рядом с этим… существом.

— Вот она. Третья стадия, — сказал Айзен своим обычным, бархатным голосом, без эха. Он говорил тихо, но каждое слово вдалбливалось в сознание. — Слияние завершено. Хогёку — не часть меня. Я — это Хогёку, проявляющее волю. Пространство, материя, энергия… они больше не законы. Они — предложения. А я ставлю точки в этих предложениях.

Он посмотрел на застывшего Пустого. Просто посмотрел.

И лезвие-рука существа, та самая, что была в сантиметре от его груди, начала распыляться. Не гореть, не ломаться. Она превращалась в мельчайшую алую пыль, которая тут же рассеивалась в застывшем воздухе. Процесс пополз вверх, к плечу.

Существо издало немой, мысленный вопль ужаса и попыталось рвануться прочь. Но Айзен просто поднял руку — свою обычную, человеческую руку — и сделал легкий, отталкивающий жест.

Никакой волны энергии. Никакого взрыва. Пространство между ним и существом сжалось, а затем выпрямилось с чудовищной силой.

Пустой, словно по нему ударил невидимый кузнечный молот, было отброшено назад. Оно врезалось в багровую стену купола с такой силой, что вся конструкция затрещала, по ней поползли глубокие трещины. Форма существа исказилась, алый свет в нём погас, обнажив под плазмой обожжённое, кровоточащее человеческое тело Масато. Его регенерация, ещё секунду назад почти неограниченная, теперь едва справлялась с тем, чтобы удерживать плоть от распада. Он скатился на пол купола, беззвучно хрипя, его ало-золотые глаза потухли, сменившись тусклым, человеческим отчаянием.

Айзен медленно опустил руку. Он взглянул на треснувший купол, на поверженного врага, и на его губах появилась та самая, знакомая, безмятежная улыбка.

— Лабораторная работа завершена, — произнёс он. — Осталось лишь убрать образец и стереть черновики.

Трещины на багровых стенах купола зияли, как раны, из которых сочился не свет, а какая-то густая, тёмная тьма. Сам купол, ещё секунду назад бывший монолитной тюрьмой из пламени, теперь дрожал, издавая низкий, угрожающий гул — звук шаткой плотины перед тем, как её смоет. Воздух внутри был тяжёлым, спёртым, пахнущим озоном, пеплом и чем-то металлическим, словно кровью.

Масато лежал у основания стены, в которую врезался. Его тело было похоже на разбитую куклу, брошенную в углу сгоревшей комнаты. Полумаска почти отвалилась, обнажив нижнюю часть лица, искажённую гримасой боли. Его одежда превратилась в лохмотья, смешавшиеся с обожжённой кожей. Глаза, тусклые и человеческие, смотрели в багровый потолок, не видя его. Внутри царил хаос.

«Всё… кончено. Нет сил. Регенерация… не справляется. Он… он просто посмотрел… и всё развалилось», — обрывки мыслей метались в черепе, как пойманные мухи. Но сквозь этот шум отчаяния пробивался другой голос. Не голос Пустого. Его собственный. Голос целителя, аналитика, человека, который боится смерти больше всего на свете и потому изучил её со всех сторон.

«Подрыв… духовного ядра», — мысль была холодной, ясной, как скальпель. «Последний козырь. Не атака. Ритуал. Взрыв, который не оставит ничего. Ни ему не сбежать. Ни мне…».

Он медленно, с тихим стоном, повернул голову. Его взгляд нашёл фигуру Айзена, стоящую в центре купола. Тот не спешил добивать. Он наблюдал. Изучал агонию, как учёный изучает последние конвульсии лабораторной крысы. Его фиолетовые глаза, теперь такие человеческие и такие бездонно чужие, были полны безмятежного любопытства.

— Сопротивление прекратилось, — констатировал Айзен. Его голос был мягким, почти сочувственным. — Осталось лишь дождаться конца биологических процессов. Жаль. Мне было бы интересно изучить механизм полного распада такого гибрида. Но, полагаю, ты не оставишь мне и этого. В твоих глазах я вижу решение. Последнее решение труса, который предпочитает исчезнуть, чем быть разобранным по винтикам.

Масато не ответил. Он начал шевелиться. Не чтобы встать. Он прижал ладонь — свою обычную, человеческую, окровавленную ладонь — к груди. Туда, где под рёбрами, в самой глубине, пульсировало его духовное ядро. Оно было повреждено, потрескалось, как старый фарфор, но всё ещё светилось. Светилось тусклым, умирающим голубым светом, тем самым, что когда-то исцеляло раны.

«Хоко… прости», — подумал он, обращаясь к духу своего дзампакто, который теперь был так тих, будто и не существовал вовсе.

Пальцы впились в кожу. Не чтобы вырвать сердце. Чтобы почувствовать его. Найти ту самую тонкую, невидимую нить, что связывала ядро с его волей, с его душой, с тем самым пламенем феникса, которое было способно и возрождать, и… сжигать дотла.

— Что ты замышляешь? — спросил Айзен, сделав шаг вперёд. Не из опасения. Из любопытства. — Последнее заклинание? Попытка проклясть меня? Это бесполезно. Моя реальность не подвластна проклятиям.

— Не… проклятие… — выдавил Масато, и его голос был хриплым шёпотом, едва долетавшим до середины купола. — Приглашение…

— Приглашение? Куда? — Айзен остановился в шаге от него, смотря сверху вниз.

— В… сердце бури… — прошептал Масато. И улыбнулся. Это была страшная улыбка, искажённая болью и каким-то почти детским торжеством. — Ты хотел увидеть предел? Сейчас… увидишь.

И он сделал это. Не мудру. Не команду. Просто отпустил.

Он отпустил контроль над треснувшим ядром. Он отпустил сдерживающие его структуры. Он разомкнул ту самую нить, что держала в узде всю чудовищную духовную массу, накопленную за годы, выплеснутую во вторую фазу банкая, смешанную с