Блич: Целитель - Xiaochun Bai

Потом он медленно, очень медленно, склонил голову, глядя на серебристый наконечник, торчащий из его груди. На нём не было крови. Был лишь тусклый, фиолетовый свет, который начал мерцать неровно, как лампочка перед тем, как перегореть.

Он попытался повернуться. Это движение далось ему с нечеловеческим трудом, как будто его суставы внезапно заржавели. Он обернулся настолько, насколько позволило оружие, пронзившее его насквозь.

И увидел за своей спиной Гина. Их глаза встретились. Фиолетовые, полные искреннего, почти детского удивления, и пустые, ледяные серебристые.

Айзен открыл рот. Из него не вышло ни звука сначала. Потом, с трудом, прошелестел голос. Тот самый, бархатный, но теперь лишённый всей своей силы, всего своего вселенского спокойствия. В нём было лишь чистое, неподдельное недоумение.

— Ичимару… — выдохнул он. — В конце концов… это был ты?

Гин посмотрел на него. И на его губах, наконец, дрогнуло что-то. Не ухмылка. Что-то более худое, более острое. Призрак улыбки, которая не несла в себе ни радости, ни торжества. Только пустоту исполненной мести и горькую, бесконечную усталость.

— Сорян, капитан Айзен, — сказал Гин, и его голос был тихим, ровным, без единой нотки привычного напускного веселья. — Просто билет в один конец оказался с пересадкой.

В его глазах, в этой ледяной пустоте, на миг отразилось что-то: образ женщины с рыжими волосами, чью часть души украли. Образ столетий притворства, лжи, крови на руках, которые он мыл каждую ночь в тишине своего покоя. Образ мести, которая была не благородным порывом, а холодным, математическим уравнением, где он был и переменной, и решением.

Айзен слушал. Казалось, он не столько слышал слова, сколько понимал. Его фиолетовые глаза потемнели, в них мелькнуло нечто вроде… признания. Признания красоты замысла. Сложности ловушки. Изящества предательства, которое он сам же и культивировал.

— Пересадка… — повторил он шёпотом, и на его губах тоже появилась улыбка. Крошечная, печальная, почти восхищённая. — Как… по-человечески.

И тогда истинная способность банкая Гина, та, что была скрыта за мишурой скорости и длины, вступила в силу. Это был не просто яд. Это был антитезис. Духовный нейротоксин, созданный не для того, чтобы убить тело, а чтобы разрушить саму структуру власти, блокировать регенерацию на фундаментальном уровне, отравить саму связь между Хогёку и его носителем. Он был спроектирован десятилетиями изучения, проб, ошибок, наблюдений за каждым движением, каждым проявлением силы Айзена.

Масато, лежащий на земле, видел кончик дзампакто, появившийся перед его лицом. Он видел, как свет в груди Айзена угасает. Он слышал тихий диалог над собой. Его собственное сознание, оцепеневшее от шока и истощения, с трудом регистрировало происходящее.

«Гин… Это… было… частью… плана?» — мысль была тупой, медленной. Потом понимание, тяжёлое, как свинец, стало просачиваться сквозь туман. «Да… Я вымотал… Я заставил его сосредоточиться… на мне… Я… создал момент».

Тишина, наступившая после слов Гина, была недолгой, но она была насыщенной, как густой сироп. В ней застыло всё: раскалённый воздух, струйки дыма, медленно поднимающиеся с исполинской чаши кратера, даже свет, казалось, замедлил свой бег. В центре этой застывшей панорамы стояли три фигуры, соединённые одной тонкой, серебристой нитью предательства.

Гин застыл в позе завершённого удара, его рука всё ещё была вытянута, дзампакто остался торчать в спине Айзена. На его бледном лице ледяное спокойствие начало дробиться. Не тревогой, не страхом. Взглядом шахматиста, который сделал свой коронный ход и теперь с предельной, обжигающей концентрацией наблюдает за доской, ожидая реакции противника. Он чувствовал, как по каналу его дзампакто, по самому клинку, в тело Айзена впрыскивается невидимый яд — не вещество, а сложнейшая духовная формула, алгоритм распада, который он ковал втайне бессонными ночами, год за годом.

Он ждал. Ждал, когда Хогёку в груди Айзена погаснет, как перегоревшая лампочка. Ждал, когда идеальное тело содрогнётся в последней судороге и рухнет. Ждал той пустоты, которая должна была наконец заполнить пустоту в его собственной душе, оставленную украденной частью Рангику.

Но ничего не происходило.

Айзен просто стоял. Стоял прямо, с клинком, торчащим из его спины и груди, как странный, металлический гриб, выросший на белоснежном стволе. Он не падал. Не кривился от боли. Не пытался вырвать оружие.

Он медленно, очень медленно, стал поворачивать голову. Движение было плавным, без рывков, как будто он просто решил взглянуть на что-то интересное у себя за плечом. Его шея повернулась на неестественный угол, позволив ему увидеть Гимару, не вынимая дзампакто.

Их взгляды встретились снова. Но теперь в фиолетовых глазах Айзена не было удивления. Не было даже разочарования. Была скука. Глубокая, бездонная скука усталого профессора, которому самый способный студент подал на проверку курсовую работу, полную детских ошибок и наивных заблуждений. И лёгкое, едва уловимое разочарование, как от красивой обёртки, под которой оказался самый заурядный продукт.

— Ичимару… — произнёс Айзен, и его голос был тихим, задумчивым, без намёка на напряжение. — Ты столетия готовил этот удар. Изучал меня. Вычислял углы, точки входа, химический состав моего рэяцу, вероятные схемы защиты Хогёку. Ты прожил ложь. Стал грязью. Запятнал свои руки кровью, которую я даже не приказывал проливать. И всё, чего ты добился…

Он сделал крошечную паузу, давая каждому слову врезаться в сознание Ичимару, как гвозди в крышку гроба.

— …это заставил меня ощутить… лёгкий дискомфорт. Как укол булавки. Небольшое онемение в области спины. Духовный аналог лёгкого зуда.

Гин не двигался. Его ледяная маска дала трещину. В уголках его пустых глаз задрожала едва заметная рябь — не страх, а нечто худшее: осознание полной, тотальной бесполезности. Все его годы, вся его боль, вся его изощрённая ненависть были сведены к… зуду.

— Это убого, — закончил Айзен, и в его голосе прозвучала холодная, безличная констатация факта. — Твоё предательство так же мелко и предсказуемо, как и ты сам. Ты всегда был инструментом. Просто в какой-то момент решил, что можешь быть тем, кто держит рукоять. Заблуждение.

Айзен повернулся к нему всем корпусом. Движение было простым, но Камишини но Яри, всё ещё пронзавшее его, не согнулось, не сломалось. Казалось, тело Айзена просто обтекало его, как вода обтекает камень. Он оказался лицом к лицу с Гином.

Потом он поднял правую руку. Не быстро. Словно нехотя. Он взялся пальцами за серебристый стержень копья, торчащий у него из груди. Не для того, чтобы вытащить. Чтобы сломать.

Хруст.

Звук был не громким, но