Блич: Целитель - Xiaochun Bai

привычными ароматами старой бумаги, лекарственных трав и воска, создавая густой, тяжёлый кокон вокруг трёх существ в комнате: стоящей статуей капитана, неподвижного тела на полу и маленького золотистого комочка, затаившегося за стопкой книг.

Эта тишина длилась бесконечно долгую секунду. Потом её разорвал звук.

Тонкий, сдавленный, почти нечеловеческий визг. Он вырвался не из горла, а, казалось, из самой глубины маленького, перепуганного сердца. Это был звук чистейшего, неконтролируемого узнавания, смешанного с неподдельным ужасом.

Коуки выскочила из-за своего укрытия. Не плавно, не осторожно. Она рванулась вперёд так стремительно, что её тело на миг превратилось в золотистую молнию. Она пронеслась по полу, подскочила к неподвижному телу Масато и приземлилась прямо на его грудь. Её маленькие, цепкие лапки впились в странную, чужую ткань его одежды. Она не стала обнюхивать. Она просто ткнулась мордочкой в его левую руку, безвольно лежавшую на полу. Она тыкалась снова и снова, короткими, отрывистыми движениями, издавая при этом непрерывный, скулящий звук — уже не визг, а что-то между писком и плачем. Она терлась о его холодную, бледную кожу, пытаясь разбудить привычное тепло, привычное движение, лёгкое почесывание за ухом, тихое бормотание её имени. Но рука была мёртвенно-холодной и недвижной. От неё не исходил знакомый запах — старых свитков, лечебных мазей, усталости и тихой доброты. Был только запах стерильной чистоты, озона и чего-то чужого, металлического.

Унохана не двинулась. Она даже не отвела взгляда от шеи Масато. Она продолжала смотреть на этот чёрный, идеальный шрам. Её взгляд скользнул по его бледному, мраморному лицу, по странной одежде, в которую его облачили, как куклу. Затем медленно, очень медленно, опустился на яркую, аляповатую обёрточную бумагу, лежавшую на полу рядом с деревянными досками ящика. Эти нелепые мандарины, эти уродливые кадомацу — они были не просто упаковкой. Для неё они были посланием. Насмешкой. Осквернением. Кто-то взял её ученика, разобрал его на части, грубо склеил обратно, одел в чужое платье и прислал обратно, как нелепый сувенир из адского курорта, завёрнутый в бумагу для дурацких праздников, которых не было в мире мёртвых.

На её лице — том самом лице, которое для всех в Сейрейтее было воплощением спокойной, вечной, слегка загадочной улыбки, — ничего не изменилось. Губы оставались слегка приподняты в том самом, знакомом изгибе. Ни одна мышца не дрогнула. Щёки не впали, брови не сошлись. Это была всё та же маска, вырезанная из фарфора и оживлённая холодной, безупречной волей.

Но в её глазах… В тёмных, глубоких, как ночное небо над тысячелетним ледником, глазах произошла перемена. Это была не ярость. Ярость — это пламя, это бурлящая лава, это нечто горячее и разрушительное. То, что родилось в глубине её взгляда, было холоднее. Глубже. Страшнее.

Это была абсолютная, леденящая тишина пустоты.

Представьте себе космос. Не тот, что полон звёзд и туманностей. Абсолютную пустоту между галактиками. Температуру, близкую к абсолютному нулю. Отсутствие света, звука, движения. Бесконечную, безразличную пустоту, в которой не существует даже понятия времени. И в эту пустоту внезапно падает пылинка. Одно-единственное, микроскопическое событие. И пустота, до этого лишь бывшая, теперь замечает. Она не гневается. Не возмущается. Она просто фиксирует факт вторжения. И в самом акте этого фиксирования, в самой ледяной тишине её осознания, рождается цель. Простая, чёткая, неопровержимая, как закон физики: пылинка должна быть изучена. А источник её появления — стёрт с картины мироздания. Не из мести. Не из гнева. Из необходимости восстановить абсолютный, безупречный порядок пустоты.

Именно такая пустота, такая тишина, такая цель теперь жила в глазах Уноханы. Она увидела шрам. Увидела насмешку в яркой бумаге. Увидела грубое, чужое вмешательство в то, что принадлежало ей — не как вещь, а как ученик, как часть её мира, её ответственности, её тихого, упорядоченного сада. И мир этот был осквернён.

Коуки продолжала скулить, тычась мордочкой в холодную руку. Её тонкие, жалобные звуки были единственным, что нарушало тишину кабинета.

И тогда Унохана наконец сдвинулась с места.

Она сделала шаг. Потом ещё один. Её движения были неспешными, плавными, как всегда. Она не подошла к телу резко. Она медленно опустилась на колени на полу рядом с ним. Белое хаори с узором её отряда мягко распласталось вокруг неё, как лепестки гигантского цветка. Она не стала сразу хватать Масато, не стала трясти его, пытаясь привести в чувство. Её действия были лишены какой бы то ни было суеты.

Она склонилась, и её длинные, тёмные волосы, обычно убранные в косу, теперь мягкой волной упали вперёд. Одной рукой она осторожно, с силой, которая могла бы дробить скалы, но сейчас была тоньше шёпота, подвела её под голову Масато. Другой рукой поддержала его под спину. И медленно, очень медленно, приподняла его верхнюю часть тела, чтобы затем уложить его голову себе на колени.

Голова была холодной и невероятно тяжёлой, как будто вырезанной из того же мрамора, что и его лицо. Но она приняла этот вес без единого намёка на усилие.

Коуки, потревоженная движением, отпрыгнула в сторону, но не убежала. Она села на пол в двух шагах, уставившись огромными, полными слёз глазами на эту сцену: её хозяин, безжизненный и странный, лежит на коленях у женщины в белом, чьё лицо было скрыто занавесом тёмных волос.

Унохана не смотрела на обезьянку. Она смотрела на лицо Масато, лежащее у неё на коленях. Её свободная рука — та самая, с тонкими, смертоносными пальцами, которые знали тайны исцеления и убийства лучше, чем кто-либо в трёх мирах, — поднялась. Она не сжала её в кулак. Не приготовилась для удара. Она просто протянула её и кончиками пальцев коснулась его волос.

Волосы были такими же, какими она их помнила — каштановыми, прямыми, чуть длиннее, чем полагалось по уставу, но всегда аккуратно убранными. Но сейчас они были холодными и… чужими на ощупь. Будто их тоже почистили той же стерильной, безжизненной силой.

И она начала их расчёсывать. Медленно. Осторожно. Кончики её пальцев мягко скользили по прядям, разглаживая их, откидывая со лба. Движения были бесконечно нежными, почти материнскими. Но в них не было материнской теплоты. Была та же леденящая, абсолютная точность. Каждое прикосновение было осмотром, анализом, фиксацией повреждения. Каждое движение пальцев по коже головы искало не физические раны — их не было, — а следы того, что было сделано с его душой, с его памятью, с самой его сутью.

Она не произносила слов.