Битва за будущее - Юлия Александровна Зонис

— Чертенок, что ли?! — брякнул невпопад Белицкий и поднял тяжеленького молочника повыше.

И точно — не поросенок оказался! Извернувшись в воздухе, животное клацнуло зубками и уставилось на прапорщика любопытным взглядом карих глаз.

— Смотри-ка, песик! — изумился Белицкий. — Откуда он тут?

— Кто знает, — пожал лукавый сержант плечами, — приблудный, может, из трубы вылез. Так как, берете?

Про трубу Вес знал, но немного. Была она гладкой, будто вырезанная из неизвестного серого камня. В полсажени в поперечнике уходила труба в землю под малым уклоном в сторону реки Мошковолжи. Если умом пораскинуть, под ней и проходила. Потому как на другом берегу другой такой же конец ее выступал как раз у драконоводческого гарнизона.

До провала еще, когда в несколько лет земля просела почти по прямой от Дубены до самой Мошковы́, никакой трубы не было и в помине. Потом в самых глубоких местах огромной канавы хлынула снизу вода: вблизи Икоши, Выхромы и еще кое-где. А когда провал заполнился, потекла вода из Мошковы́-реки в Вологу. Недолго думая, назвали новоявленный водоем рекой Мошковолжей да пользовать стали. Вскорости концы трубы и стали выпирать, будто река ее собой придавила в глубине.

Драконоводам-то вообще все по бубну — просто устроили из трубы поганую яму. Куда-то ж надо драконий навоз девать! В первые годы, когда часть только разворачивали, селяне забирали дерьмо на удобрение. Урожай получался несметный! Но когда у сельских детишек новорожденных стали крылья на спине прорастать, зареклись селяне да новые пашни подняли, от греха подальше. А старые поля забросили да в наделы переименовали — дракон наделал, значит. Военные тогда просто задачу разрешили — в трубу дерьмо сваливать! Верно говорят: где появляется дракон, там порядок кончается.

На восточном берегу реки любопытства особого к трубе не проявляли: ну, труба, ну, из серого камня. Мало ли непонятностей на свете! Главное, жить никому не мешала и оборонная мощь Росси́ от нее не страдала.

— Беру. А ну, поехали, посмотрим, где он выполз, — скомандовал Белицкий солдату. А на полуполковниково празднование решил потом что-либо сообразить.

Ефрейтор пожал плечами и согласился. Начальства своего он, видать, не опасался. Хитроване мастера вино делать, да в подарок его подносить. Спускалось им, чего уж. А хитрость его прапорщик уж после понял: списали-то поросенка, а отдали приблудную собачку. Навар, однако, особливо когда неучтенный порось подрастет!

Посадили песика на дровни, поехали. По пути глядит Белицкий, а пес-то еще молодой, щенок, можно сказать. Даром что с полпуда весом. Доверчивый, за палец покусывает, у прапорщика на груди сиську ищет. А какая у прапорщика сися — смех один. Вот если дородную жену его Марусю взять — вот тогда да! Правда, молока от нее не дождешься, порожняя она, но насчет потискать — самое милое дело. Знал Вес, что кое-кто из охотников до жениной груди порой до нее добирался, а то и не только до нее.

Не успел Белицкий вздохнуть горестно по поводу непутевой жены, как из-за кустов появилась труба. Конец ее был завален снегом почти доверху, на локоть только дырка темнела. Земля рядом, вывороченная рыжими комьями, от когтей следы. Прапорщик заглянул туда, лучиной зажженной посветил — ничего не видать. А щенюшка тут скулить принялся да с дрог спрыгнуть норовит. Хитрованец его с трудом удерживает, прапорщика зовет.

Взял Белицкий щенка на руки, к трубе поднес. Совсем взбесился песик — пищит, от трубы воротится, вырывается. Не стал прапорщик мучить собачку, погрузились и в часть родную поехали. А как до дому добрались, решил оставить щенка у себя, в питомник не сдавать. Потому как породы пес неопределенной, по всему, нездешней, и для какой военной надобности сгодится, только время покажет.

Жена Маруся подобрала собаке кличку:

— Были в древности, я слыхала, два великих бударя — Белицкий да Херцин, кого хошь на ратное дело поднять умели, — объяснила Маруся мужу. — Хоть кляклого-размяклого, хоть целое войско на конях, если надо. Раз, Весенька, ты Белицкий, то вот тебе дружок Херцин, он тебя по тревоге поднимать станет, не все ж мне тебя расталкивать! Хоть высыпаться буду.

Это она в отместку так назвала, за первую служебную собаку мужнюю. Черная с темно-рыжим подпалом херманская козявка так глянулась Весу, что души он в ней не почаял: умна, послушна, работяща. Он тогда только сватался к Марусе и, чтобы невзначай не назвать суженую другим именем, собаку тоже Марусей именовал. Девица поначалу отказывала Весу, говорила: «Есть у тебя уж одна Маруся, с ней и любись». А потом уступила. Стало две Маруси у Белицкого — собака да жена. Одна верная, другая погуливала.

Терпел Вес, попивал только порой, когда совсем невмоготу становилось. Его жалеючи, полуполковник Хохолев властью данной ажно развести суженых грозился — прилюдно, перед строем. Однако ж слово обручальное было Весом дадено, а прапорщику росскому не след от слова отступать! Терпел.

Так бы и шло оно, да позор, однако, случился.

В питомнике в конце полевого года подводят итоги, лучших собак выбирают. И вот Хохолев при всем честном народе оглашает, что сукой года признается Маруся прапорщика Белицкого. Половина военных — в хохот, другая — молчит смущенно. Тут Вес и понял, что врут люди — не со всем гарнизоном погуляла его благоверная, а только с половиною. С тою, которой не до смеха было.

Понятно, почему не до смеха. Не смотри, что увалистый и косолапый, Белицкий весил с дюжину пудов, был крут да сноровист, и под горячую ногу ему бойцы старались не попадаться. А вот Марусю свою жалел нежно, пылинки сдувал, ни разу пальцем не тронул, хошь и было за что.

Тут бы и разойтись ему с Марусей, ежели не по сердцу, а по уму поступить. Но сердце уму не соратник. Всего и сделал тогда Вес, что служебную собаку переименовал в Верную. Чтоб, значит, животное не срамить. Теперь-то собака померла, а верность ее прапорщик помнил! И от Херцина того же ожидал.

Дело прошлое, да живучее. Высыпалась с тех пор нагулявшаяся жена, Херцин Веса и впрямь будил. И рос пес, рос! Шерсть темная, с серебристым отливом. За год больше доброго хряка вымахал. С полдюжины пудов, тулово плотное, лапы крепкие и шустрые, даром что внутрь развернутые сильно. Ни дать, ни взять — второй прапорщик, только на четырех ногах ходит. Подшучивали служивые, мол, Херцин — это Белицкий после полуведра браги.

Послушный, ни на шаг от Веса не отходил. И боец бесстрашный. Правда, драться ему не давали: ни