Режиссер из 45г V - Сим Симович

шантаж (угрожая раскрыть, кто из боссов телеканала посещал «закрытые вечеринки»), он выкупил две минуты рекламного времени.

Не просто времени. Времени вместо рекламы «Кока-Колы».

Лаборатория в Нью-Джерси.

Джеймс Викари сидел перед стеной мониторов.

Эксперимент «Тоннель реальности» шел полным ходом. В эфир шоу Салливана уже были вшиты сигналы: «Смейся», «Сиди смирно», «Доверяй».

Графики активности мозга контрольной группы показывали идеальную кривую подчинения. Бета-ритмы подавлены. Альфа-волны — как у спящих.

Вдруг сигнал изменился.

На экране вместо улыбающейся семьи с бутылкой газировки возник черный квадрат.

Тишина.

Три секунды тишины.

Потом — вспышка. Лицо Дугласа. Искаженное. Крупный план глаза.

Шум. Скрежет. Шепот.

Викари подался вперед.

— Что это? Сбой трансляции?

На экране творился хаос. Рваный монтаж. Тостеры, похожие на монстров. Манекены, скалящие зубы. И человек, который пытается вырваться из плена вещей.

Это было неприятно. Это раздражало. Это заставляло мышцы напрягаться.

— Сенсоры! — крикнул Викари ассистенту. — Что с группой?

— Сэр… они просыпаются.

Графики взбесились.

Вместо сонных альфа-волн — резкие пики гамма-ритма. Когнитивный диссонанс. Мозг зрителей, убаюканный шоу, получил пощечину.

Люди за стеклом начали моргать. Оглядываться. Кто-то встал. Кто-то выключил звук.

Гипноз рассыпался.

25-й кадр, рассчитанный на расслабленное сознание, перестал работать, потому что сознание перешло в режим тревоги.

На экране Дуглас нашел часы.

Тишина.

И голос. Не дикторский. Голос самого Леманского (дублированный, но с сохранением интонаций):

«У тебя есть право на тишину. У тебя есть право не покупать. Проснись».

Экран погас.

Вернулось шоу Салливана. Жонглеры кидали тарелки.

Но магия исчезла.

Жонглеры казались глупыми. Смех — фальшивым.

Викари ударил кулаком по пульту.

— Сукин сын… Он сбил настройку. Он создал помеху такой мощности, что сигнал не проходит.

Крыша особняка на Пятой авеню.

Ночной Нью-Йорк лежал внизу, как карта микросхемы.

Ветер срывал последние капли дождя.

Леманский стоял у парапета. Он не смотрел вниз. Он смотрел в небо, где среди звезд медленно плыла точка настоящего Спутника.

Стерлинг вышел на крышу, держась за сердце.

— Мы сделали это, Володя. Телефоны молчат. Никто не звонит. Никто не заказывает.

— Это хорошо.

— Хорошо⁈ — Стерлинг чуть не плакал. — Мы потратили двести тысяч долларов, чтобы остановить продажи?

— Мы потратили двести тысяч, чтобы остановить конвейер. — Леманский закурил. Огонек осветил его уставшее лицо. — Люди сейчас сидят в тишине. Они смотрят на свои вещи и думают: «А нужны ли они мне?». Они думают, Роберт. Впервые за долгое время.

Дверь на крышу снова скрипнула.

Поднялся Виктор, начальник охраны.

Лицо каменное.

— Владимир Игоревич. Звонок из Вашингтона.

— Посольство?

— Нет. Капитолий. Комитет по антиамериканской деятельности.

Вас вызывают. Официально.

Стерлинг побелел.

— Комиссия? Маккартизм? Но он же умер!

— Дело его живет. — Виктор передал трубку радиотелефона (еще одна новинка КБ — экспериментальная модель «Алтай», адаптированная под местную сеть).

Леманский взял трубку.

— Слушаю.

Голос на том конце был вежливым, но лязгающим, как затвор винтовки.

— Мистер Леманский. Сенатор Додд хотел бы видеть вас. В среду. Десять утра. Тема слушаний: «Подрывные технологии в медиа и скрытая коммунистическая пропаганда». Неявка будет расценена как признание вины. Депортация или тюрьма.

— Я буду, — ответил Архитектор.

Он отключил связь.

Посмотрел на Стерлинга. Тот выглядел так, словно его ведут на расстрел.

— Вашингтон… — прошептал пиарщик. — Они уничтожат нас. Они назовут нас красными агентами, которые зомбируют Америку. Какая ирония… Мы спасаем их от зомбирования, а они обвиняют нас в этом.

— Это не ирония, Роберт. Это война.

Леманский выбросил сигарету. Искры полетели вниз, в бездну улицы.

— Готовь «Волгу». И найди мне лучший костюм.

В среду мы устроим им премьеру, которую они не забудут. Сенат станет нашей следующей съемочной площадкой.

— Ты собираешься говорить там правду? — ужаснулся Стерлинг.

— Я собираюсь говорить там так громко, что даже Викари в своем бункере оглохнет.

Леманский пошел к выходу.

Усталость исчезла окончательно.

На ее место пришло ледяное спокойствие игрока, который поставил на зеро не деньги, а свою жизнь.

Ковчег построен.

Теперь предстояло провести его через потоп.

Глава 13

Торговый зал на Пятой авеню напоминал поле битвы после мародерства.

Разбитые витрины затянуты брезентом, который хлопал на ветру, как парус тонущего корабля. Осколки стекла, так и не убранные до конца, хрустели под ногами. «Спутник» под потолком, лишенный подсветки, казался мертвым небесным телом, застрявшим в атмосфере.

В центре этого хаоса стоял одинокий деревянный стул.

На него падал жесткий, кинжальный луч прожектора. Остальной зал тонул в густой, вязкой тьме, пахнущей пылью, дешевым кофе и страхом.

На стуле сидел Владимир Леманский.

Сидел прямо. Руки на коленях. Лицо — маска, лишенная эмоций.

Из темноты, словно голос Бога или дьявола, прогремел бас Орсона Уэллса:

— Не верю!

Леманский моргнул, привыкая к слепящему свету.

— Чему вы не верите, Орсон? Тому, что я не коммунистический шпион?

— Я не верю твоей интонации! — Уэллс выплыл из тени. Он был огромен в своем мешковатом пиджаке, с сигарой, зажатой в углу рта. В руке он держал свернутую в трубку газету, которой размахивал, как дубинкой. — Ты отвечаешь как бухгалтер, которого поймали на приписках. «Нет, сэр. Я не шпион, сэр». Скука! Тебя распнут через пять минут. Сенатор Додд сожрет тебя и не подавится.

Уэллс подошел к стулу вплотную. Выдохнул дым в лицо Леманскому.

— Слушай меня. Завтра ты идешь не в суд. Ты идешь на сцену. Капитолий — это театр. Там плохая акустика и отвратительные актеры, но публика… публика жаждет крови.

Если ты будешь оправдываться — ты проиграл.

Если ты будешь логичен — ты проиграл.

Толпа не любит логику. Толпа любит драму.

— Я не актер, — холодно ответил Архитектор. — Я инженер. Я оперирую фактами.

— К черту факты! — рявкнул режиссер. — Факт — это то, что Викари зомбирует людей. Но у него галстук правильного цвета и флаг на лацкане. А у тебя — акцент и красное прошлое.

Ты должен сыграть не невиновность. Ты должен сыграть пророка, которого побивают камнями.

Уэллс отошел назад, в тень.

— Давай еще раз. Я — Додд. Я обвиняю тебя в том, что ты используешь 25-й кадр, чтобы развалить американскую демократию. Твой ответ?

Леманский набрал воздуха.

— Сенатор, это абсурд. Мои технологии направлены на…

— Стоп! — Уэллс ударил газетой по спинке стула. — Опять! «Мои технологии…» Ты бубнишь!

Пауза!

Тебе нужна пауза, Владимир. Держи