Режиссер из 45г V - Сим Симович

ее. До тех пор, пока в зале не станет слышно, как муха летит. Пусть они занервничают. Пусть Додд начнет потеть. И только потом — удар. Тихо. Весомо. Как будто забиваешь гвоздь в крышку их гроба.

Из темноты выступил Кирк Дуглас.

Он был в одной рубашке, рукава закатаны. Актер выглядел уставшим, но в его глазах горел азарт. Для него это была лучшая роль — учить русского выживать в американском зоопарке.

— Орсон прав, — Дуглас подошел к Леманскому. — Ты слишком… советский. Ты кажешься каменным. Американцы боятся камней. Им нужно видеть, что ты человек.

Улыбнись.

— Что?

— Улыбнись. Обезоруживающе. Как будто ты встретил старого друга, который немного перебрал с виски и несет чушь. Это называется «калифорнийская защита». Покажи зубы, но мягко.

Леманский попробовал.

Губы растянулись. Уголки глаз дрогнули.

В зале повисла тишина.

Уэллс закашлялся. Дуглас отступил на шаг.

— Боже мой, — прошептал Кирк. — Нет. Никогда так не делай. Ты похож на волка, который увидел ягненка с перебитой ногой.

— Это оскал, Володя, — подтвердил Уэллс. — Это не защита. Это угроза убийством.

Леманский стер улыбку с лица.

— Я не умею улыбаться по команде. У нас улыбаются, когда смешно.

— Оставь, — махнул рукой Уэллс. — Волк лучше. Пусть боятся. Сыграем на контрасте. Додд будет истерить, а ты будешь ледяной глыбой. «Айсберг в Сенате». Газетчикам понравится.

В этот момент входная дверь, забаррикадированная ящиками из-под «Вятки», со скрежетом открылась.

В зал ввалился Роберт Стерлинг.

Он тащил папку, набитую бумагами. Его плащ был мокрым от дождя, шляпа съехала на затылок.

— Плохо, — выдохнул он, бросая папку на пол. Бумаги разлетелись веером по грязному паркету. — Очень плохо.

— Что там, Роберт? — Леманский не встал со стула. — Нас депортируют?

— Если бы. — Стерлинг поднял один лист. Гербовая печать. Орел. — Это повестки.

Не только тебе, Володя.

Они вызывают всех.

Он ткнул пальцем в сторону Дугласа.

— Мистер Иссур Даниелович, он же Кирк Дуглас. Вызов в подкомитет. Тема: «Пособничество иностранной пропаганде и участие в подрывных съемках».

Потом повернулся к темноте, где сидел Уэллс.

— Мистер Орсон Уэллс. Вызов. Тема: «Использование медиа для создания паники и антигосударственная деятельность».

Дуглас взял повестку. Прочел. Его лицо окаменело.

— Сукины дети… Они хотят уничтожить мою карьеру. Опять. «Черные списки», дубль два.

— Они повышают ставки, — Уэллс взял свою бумагу, скомкал ее и прикурил сигарой от горящей спички. — Они хотят устроить показательный процесс. Групповое дело. «Банда с Пятой авеню». Если мы проиграем, мы сядем. Все. Лет на десять.

Стерлинг рухнул на ящик с телевизорами.

— Адвокаты говорят, шансов мало. У Додда на руках какие-то пленки. Свидетельства из лаборатории. Они хотят вывернуть все наизнанку. Сказать, что это мы зомбируем людей своим «странным искусством».

Леманский медленно встал со стула.

Он вышел из луча прожектора. Темнота скрыла его лицо, оставив только силуэт.

— Значит, отступать некуда.

Он подошел к Стерлингу, положил руку ему на плечо.

— Роберт. Перестань трястись.

Они совершили ошибку.

Они собрали нас всех в одной комнате. В прямом эфире.

Они думают, что это суд.

А мы превратим это в премьеру.

Архитектор повернулся к своим «соучастникам».

— Орсон. Ты хотел снять «Процесс»? Ты его получил. Только декорации будут настоящими.

Кирк. Ты хотел сыграть Спартака? Завтра у тебя будет шанс поднять восстание рабов. Только рабы — это телезрители.

— А сценарий? — спросил Дуглас, нервно поправляя манжеты. — Что мы будем говорить?

— Правду, — Леманский поднял с пола осколок витринного стекла. Он блеснул в свете прожектора как нож. — Но такую правду, от которой у них полопаются кинескопы.

Мы устроим им эксперимент. Прямо в зале суда.

Петр Ильич!

Из глубины зала, от верстака, где пахло канифолью, отозвался главный инженер.

— Я здесь, Владимир Игоревич.

— «Рубин» готов?

— Готов. Фильтры стоят. Усилитель мощности на пределе. Если включим — будет выть как сирена воздушной тревоги.

— Отлично. Грузите его в машину.

Завтра мы покажем Америке, какого цвета их сны на самом деле.

Леманский посмотрел на часы. «Полет». Три часа ночи.

— Всем спать. Сбор в шесть утра. Форма одежды — парадная. Траурная. Мы едем хоронить старый мир.

Он пошел к выходу.

Его шаги эхом отдавались в пустом, разрушенном магазине.

Репетиция закончилась.

Завтра начиналась война. Настоящая. Без дублей.

Шоссе Нью-Джерси — Вашингтон тонуло в утреннем тумане. Серая, влажная вата глушила звуки, превращая мир в немое черно-белое кино.

По мокрому бетону, разрезая пелену, шла колонна.

Впереди — черная «Волга» ГАЗ-21. Без дипломатических флажков, но с номерами, которые заставляли дорожных патрульных отдавать честь. Она шла тяжело, уверенно, как ледокол во льдах. Хром решетки радиатора скалился, олень на капоте пронзал туман рогами.

За ней, держа дистанцию, плыли два «Кадиллака» охраны и микроавтобус с прессой.

Похоже на похороны. Или на вторжение.

За рулем «Волги» сидел Леманский.

Водителя он оставил в отеле. Ему нужно было чувствовать машину.

Руль без гидроусилителя требовал силы. Педали тугие. Коробка передач переключалась с характерным металлическим лязгом, похожим на затвор винтовки.

Это успокаивало.

Американские машины были слишком мягкими. Они изолировали водителя от дороги. «Волга» заставляла работать. Она напоминала, что движение — это труд, а не привилегия.

Рядом, на пассажирском сиденье, сжался в комок Роберт Стерлинг.

Пиарщик обложился газетами, как бруствером. Его руки, испачканные типографской краской, дрожали.

— Ты видел это, Володя? — Стерлинг ткнул пальцем в передовицу «Вашингтон Пост». — «Красный гипнотизер едет в Сенат». Они называют тебя «Распутиным с Пятой авеню». Пишут, что ты используешь древнюю сибирскую магию, чтобы заставить американцев покупать русские товары.

— Хороший заголовок, — Леманский не отрывал взгляда от дороги. Стрелка спидометра дрожала на отметке восемьдесят миль. — Магия продается лучше, чем инженерия.

— Они не шутят! — взвизгнул Стерлинг. — Здесь статья эксперта из ФБР. Он утверждает, что частота мерцания твоих телевизоров вызывает у людей депрессию и ненависть к капитализму. Они готовят почву, чтобы упечь тебя в психушку, а не в тюрьму.

— Если они кричат, значит, мы наступили на нерв.

Архитектор включил дворники. Резинки скрипнули по стеклу, стирая капли.

— Хуже, если бы они молчали, Роберт. Молчание — это звук, с которым закручивают гайки.

В багажнике, в специальном кофре, обитом поролоном, лежал доработанный телевизор «Рубин». Главная улика. И главное оружие. Если их остановят копы и откроют багажник,