700 дней капитана Хренова. Бонжур, Франция - Алексей Хренов

Ведущий «Харрикейнов», решив, что и он не лыком шит, повторил манёвр и тоже резко дал ручку от себя. Карбюратор возмутился таким обращением, и мотор ответил нехорошим кашлем, явно обидевшись. Ведомые на долю секунды замешкались, чуть всплыли, и строй, до этого выглядевший образцово, заметно дрогнул. Пришлось спасать положение, и ведущий дал газ и заложил плавный общий разворот влево и вверх. Ведомые честно повторили манёвр, продолжая смотреть не в небо, а на хвост впереди идущего. Радиус виража у тройки вышел солидный.

Лёха вынырнул из виража ниже тройки и тут же принялся насиловать мотор, заходя им в хвост, пытаясь дотянуться до левого ведомого. Двести метров. Сто пятьдесят — «Харрикейн» начал набирать скорость, уходя вверх и влево. Лёха поймал его в прицел, прикинул упреждение и коротко бросил в эфир:

— Второй! Огонь по готовности! — и нажал на гашетку пулемёта.

В крыле «Кертиса» раздался сухой стрёкот кинокамеры — единственный звук, который в тот день кого-то официально «убивал».

— Пятьсот один, пятьсот два, пятьсот три, — отсчитал Лёха вслух и отпустил гашетку. Левый ведомый «Харрикейнов» красиво завис точно по центру прицела. По их прикидкам, плёнки должно было хватить на восемь—десять трёхсекундных залпов.

Британцы ушли вверх, пытаясь развернуться и набрать скорость. «Кертис» проигрывал в наборе высоты, но зато у земли преимущество в скорости и манёвренности было у Лёхи, и он, не упрямствуя, отвалил в сторону, оставив тройку разбираться с последствиями собственной аккуратности.

В это время на земле вице-маршал, не замечая, как лица лётчиков медленно кривятся сомнениями, вдохновенно размахивал тростью и вещал:

— Вот он! Строй! Полюбуйтесь, господа! Как мои уходят вверх! Чисто и красиво! Ваши хвалёные французы просто не вытягивают!

Окружающие его лётчики переглядывались, потому что в ту самую секунду, когда маршал закончил фразу, «Кертисы» висели ровно за хвостом левого ведомого тройки.

Но вице-маршал продолжал сиять, глядя строго вверх и ровно туда, где ему хотелось видеть победу.

Тройка наконец развернулась. Ведущий заложил широкий вираж, ведомые послушно повторили и стали пикировать на болтающиеся внизу в пологих виражах «Кертисы». Пикировали они тоже своеобразно, как-то слабовато набирая скорость всей толпой. Внимательно отследив нападающих, ушёл в крутой вираж, ломая им всю траекторию. Попытка тройки довернуть привела к тому, что ведомые, уходя от столкновения, сманеврировали, и строй англичан мгновенно распался. Началась свалка.

Лёха несколько раз ловил на виражах англичан в прицел и открывал огонь кино-пулемётом. Раз ему на хвост сел ведущий англичан, за которым, правда, уже болтался Роже. Чтобы его стряхнуть, Лёха скрутил какой-то безумный каскад фигур, вспомнив Испанию. Тут были и виражи, и петли, и какие-то размазанные по небу кадушки, и в какой-то момент он сел на хвост одному из ведомых противника. «Харрикейн» он отснял метров с тридцати. Тут Лёха уже увидел, что в хвост Роже зашёл один из «Харрикейнов» и пытается выйти на ракурс стрельбы.

— Ножницы! — проорал в рацию наш герой, и два толстеньких самолёта разошлись на секунды в стороны, чтобы тут же помчаться навстречу друг другу.

Преследователь на секунды появился в прицеле Лёхи, и он отснял его очередью.

С земли запустили ракету, и условные противники снова превратились в союзников и красиво прошли строем над аэродромом.

Правильно говорил один умный человек — не так уж важно, как проголосуют, куда важнее, как посчитают.

Английский начальник, расправив плечи и улыбаясь всем мордастым лицом, объявил итоги, словно зачитал приговор, не подлежащий обжалованию:

— Вы всё сами видели! Строй и дисциплина! Да, ваши заходили пару раз… ну пусть даже три. Но вы видели наш английский удар с пикирования? Вот это была атака! Настоящая мощь современной авиации! Нет, ваши сражались достойно, достойно!

— Я бы сказал, что наши ваших сбили раньше, — не выдержал и влез в монолог Марсель Юг.

За что немедленно получил такой взгляд, что стало ясно: ещё одно слово — и союзники внезапно вспомнят, что у них срочные дела на острове.

Французы, люди практичные, спорить вслух не стали. Ограничились вежливыми кивками и лицами, на которых было написано всё, кроме согласия.

А много позже, уже валяясь на койке в госпитале и слушая рассказы про этот бой, Лёха усмехнулся и подумал, что видел он в жизни многое, но правильно говорят — врёт, как очевидец!

Набрав две тысячи метров, пара «Кертисов» взяла курс на родной аэродром. Лёха был в целом доволен учебным боем. «Харрикейны» оказались противниками достойными, и если бы не их идиотское, почти церемониальное построение, бой вышел бы равным. Ни в пилотировании, ни в упорстве отказать англичанам было нельзя.

Октябрь 1939 года, Аэродром эскадрильи «Ла Файет» под Сюиппом и небо над ним.

Подходя к аэродрому, Лёха вдруг заметил странность. Над полосой прошли два двухмоторных самолёта и, не садясь, начали разворот.

— Потезы, что ли, на второй круг пошли? — машинально удивился он. — Это ж как надо промазать, чтобы с первого раза не сесть.

Самолёты сделали круг, снова зашли — и тут от них к земле потянулись длинные огненные нити.

Мысль ударила резко и холодно, как током.

— Сука… Немцы. «Мессеры». Сто десятые!

Ругательство вслух так и не вырвалось. Руки сработали раньше головы. Лёха толкнул ручку вперёд и дал газ — «Кертис» послушно клюнул носом и пошёл в пикирование туда, где учебный бой закончился без апелляций, а война, наоборот, началась по-настоящему.

Свалившись с высоты и зайдя немецкому ведомому прямо в хвост, Лёха внезапно и очень искренне выругался — на себя. Слишком хотелось победить. Слишком красиво. Слишком показательно.

— Где боекомплект, герой? Где, спрашивается?

Устроил воздушный парад. Шоу. Воздушный балет имени собственного идиотизма.

Немецкий стрелок, до того дремавший в своей стеклянной будке, летя задом вперёд с видом на сельскохозяйственные угодья, увидел валящийся на него самолёт, мгновенно проснулся и от ужаса разродился длинной, злой очередью.

Лёха потянул ручку на себя, надеясь зайти сверху, прижать немца своим самолётом и либо заставить его сесть, либо напугать до такой степени, чтобы тот сам воткнулся в несущуюся под крыльями близкую землю.

Очередь влетела в кабину истребителя и больно клюнула Лёху в ногу — коротко, сухо и без всяких дипломатических нот. Пилот дёрнулся, инстинктивно потянул ручку и зажал гашетки пулемётов. Самолёт просел — и в следующую секунду винт «Кертиса» пошёл рубить