700 дней капитана Хренова. Бонжур, Франция - Алексей Хренов

Новый сигнал — и строй разделился на две параллельные колонны. Тройками они разошлись наружу, вправо и влево, заложили красивые развороты, за ведущими одно за другим пошли остальные звенья, пока эскадрилья не собралась в линию, уходящую обратно. После этого ведущие троек начали плавный круг, и самолёты, разделившись по звеньям, образовали общий хоровод, похожий на огромную воронку.

— Вот это да! — воскликнул мэр города. Он фотографировал так быстро, как только успевал протягивать плёнку в фотоаппарате. Внизу, на площади, было слышно, как люди хлопают, свистят и кричат.

Показ продолжался ещё несколько минут.

Закончили «Харрикейны» выступление тем, что эскадрилья поднялась на километр, снова собралась в плотный строй троек, словно огромный матрас и пронеслась в пологом пикировании над Реймсом.

— Великолепно! — крикнул вице-маршал, обернулся и, поймав на себе взгляды публики, тут же пояснил. — Всё это давно описано в английском наставлении по воздушной тактике. В нашем Авиационном министерстве, уверяю вас, сидят не полные идиоты. Уже подсчитано, с какой стороны браться за немецкие ВВС. А ключ к успеху прост и красив, — он махнул рукой вслед удаляющимся самолётам. — Плотный, точный и выверенный строй и единый удар!

Посмотрев на переводившего Кокса, он снизошёл, спросив: — А что скажет наш австралийский друг?

— Прекрасно! Отличные мишени для немецких зениток или новые крестики на бортах их «мессершмиттов».

Вице-маршал открыл рот, постоял, будто хвастаясь работой своего стоматолога, закрыл его, и только со второй попытки сумел извлечь членораздельные звуки.

— Что вы имели ввиду? — все ещё не веря в услышанное переспросил герой Первой Мировой.

— Я сказал, что более идиотского построения для войны и придумать невозможно. Как воевать, когда лётчики связаны таким плотным строем! Главная задача задних — не отрубить хвосты передним, какое наблюдение за обстановкой, какое маневрирование, куда стрелять! Мы, отсталые французы, и то летаем парами или разомкнутыми четверками, к слову, как и немцы.

Свита затихла. Вице-маршал побледнел, затем покраснел, и наконец его прорвало с тихим свистом:

— А вы вообще кто? Переводчик во французской форме?

— Пилот Армэ де л’Эр, лейтенант Алекс Кокс. Уроженец Австралии, — Лёха щегольски отдал приветствие тем самым двупалым жестом, который французы почему-то считали английским, а англичане — просто французским нахальством. — По-вашему, пайлот-офицер. Второе звено эскадрильи «Ла Файет».

— Да мои летчики разорвут вас на части! Вы, потомок скотоводов…

— О! Прекрасно! Пари⁈ Моя пара побьет вашу тройку! Ящик лучшего шампанского против ящика вашего самогона, в смысле виски!

Окружающие в ужасе замерли. Какой-то наглый лейтенант только что предложил пари самому вице-маршалу авиации.

— Отличная идея! Устроим совместные тренировки и показательные бои! — почти вплотную к вице-маршалу вовремя вклинился командир французской группы Марсель Юг, и с чисто французским темпераментом умудрился превратить объявление Англией войны ещё и Франции в спортивное состязание. А всё по вине одного особенно разговорчивого раздолбая!

Глава 14

Змеи Горынычи и добры молодцы

Октябрь 1939 года, Аэродром эскадрильи «Ла Файет» под Сюиппом и леса вокруг него.

Подготовка к показательному бою с англичанами внезапно оказалась под угрозой, и Лёха тут был вообще ни при чём!

Часть навестила невеста капитана Поля — исключительно активная, шумная и неутомимая француженка. Два дня подряд Поль с образцовым рвением демонстрировал, как он её любит и как невыносимо по ней скучал, после чего вырвался на свободу с видом человека, пережившего стихийное бедствие. Почти сразу он уговорил Лёху сходить на охоту — не из голода, а по убеждению, что охота лучше всего прочищает голову и выгоняет из неё лишние мысли о невестах, начальстве и прочих опасных для душевного равновесия вещах.

Кабаны и олени улыбались им — всё, что приличный француз считает допустимым стрелять вне карты боевых действий.

Поль явно недооценил реактивный характер своей пассии, и она неожиданно увязалась с ними. Звали её Колетт, и она утверждала, что прекрасно разбирается в охоте, потому что её дядя однажды видел кабана в Булонском лесу.

Они разошлись широко. Лёха, на всякий случай, взял как можно дальше, сел на пенёк за деревом, сорвал травинку и закрыл глаза, греясь на неярком осеннем солнышке. Зверушек ему было жалко. Где-то в лесу раздалось бодрое «бах», потом ещё одно — уже менее уверенное. А потом лес потряс пронзительный вопль. Снова и снова. Лёха встал и стал осторожно пробираться в сторону выстрелов.

Минут через десять Лёха и Поль сошлись у опушки, сразу стало ясно, что добыча найдена. В центре поляны стояла Колетт и орала так, будто выиграла джек-пот в лохотроне национальной лотереи. Под её ногами лежала небольшая дохлая лошадь, скорее даже большой пони, до момента выстрела явно не подозревавший, что тоже сегодня участвует в охоте.

Напротив неё стоял мужик в потертом охотничьем плаще и смотрел на происходящее с выражением человека, который смирился с жизнью и принял всё, кроме мелких деталей.

— Это мой олень! — визжала Колетт, размахивая ружьём. — Я первая в него стреляла! Он мой!

Мужик медленно повернулся, с сомнением оглядел лошадь, потом Колетт, потом сделал несколько шагов к Полю и Лёхе, словно надеясь, что кто-то из них объяснит ему этот дурдом.

Поль пихнул мужику несколько купюр, извинился, что этого его невеста и закрыл лицо рукой.

Колетт победно выпрямилась.

Мужик понимающе кивнул.

— Я со своей мегерой уже лет тридцать, как перестал спорить,— понимающе пробормотал мужик, — Звездочка конечно была совсем стара и таскала ноги на последнем издыхании, для неё это героическая гибель, всё лучше путешествия в город на колбасу.

— Мадам, — сказал наконец обреченно мужик, — я уже согласился, что это ваш олень.

— Но можно, — продолжил мужик, — я хотя бы сниму с него своё седло?

Лёха посмотрел на лошадь, на седло и на Колетт и подумал, что охота, как и семейная жизнь — дело непредсказуемое.

Ноябрь 1939 года, Небо над Реймсом.

Известие о Лёхином пари разошлось по французским авиационным частям, как круги по воде после хорошо брошенного камня. Сначала тихо, потом всё шире и веселее. Официально его, разумеется, даже слегка пожурили — для порядка, протокола и сохранения скорбного выражения французских лиц. Но каждое строгое замечание неизменно заканчивалось похлопыванием по плечу и доверительным наставлением не подвести и обязательно показать этим зазнайкам, как надо летать по-настоящему,