700 дней капитана Хренова. Бонжур, Франция - Алексей Хренов

устроившись на маленькой лавочке внутри детского домика — такого деревянного теремка с окошком, рассчитанного на счастливое детство и радостные иллюзии, благо детей не наблюдалось. Отсюда открывался прекрасный обзор на дом Мишель вдалеке. Он сидел, курил мысленно и рассуждал, стоит ли ломиться к прошлому без предварительного стука. Вдруг у неё теперь муж, собака, дети и привычка вызывать полицию при виде подозрительных балбесов.

Мысль была несомненно разумная, но недолгая.

К окошку домика подвалила здоровенная тёмнокожая рожа каких-то арабских кровей и с видом человека, который знает сценарий наизусть, потребовала закурить. Кошелёк Лёхи тут же содрогнулся от уже спешащей к нему следующей сцены — экспроприации содержимого под аккомпанемент сожалений.

— Курить вредно для здоровья! — обломал нахала наш герой.

Рожа заржала, сунула свой нос в окошко и, кажется, попыталась вступить с Лёхой в тесный слюнявый контакт. На этом месте сценарий гоп-стопа пошёл несколько криво, изменив первоначальному плану.

Лёха, не сомневаясь, вогнал согнутые указательный и средний пальцы левой руки нахалу в нос и резко потянул на себя и вверх. От неожиданности, боли или чистого ужаса голова противника, обдирая уши и остатки самоуважения, каким-то чудом протиснулась в малюсенькое окошко теремка. Мир резко сузился до двух глаз, одного носа, и превратился в весёлый детский утренник.

Правой рукой Лёха ловко вытащил Кольт и нежно прислонил ствол к глазу жертвы никотиновой зависимости. Тот замер, в ужасе уставившись в круглую чёрную вселенную, которая так однозначно рассказывала ему будущее.

— Минздрав же тебя предупреждал? Предупреждал, — спокойно сказал Лёха, вытирая пальцы о сорочку курильщика. — Ну не взыщи.

И с силой треснул стволом ему в глаз.

Где-то в Батиньоль-ля-Фуршет продолжалась мирная парижская жизнь. Лёха ловко вылез из домика, посмотрел на огромный зад согнутого, приплясывающего, воющего визави, сунувшего голову в пасть к тигру, как страус в песок. И застрявшего. С чувством и с разбега, по-футбольному, пробив нарушителю спокойствия смачного пинка, Лёха направил свои ботинки в сторону виднеющегося вдали симпатичного домика. В конце улицы показался полицейский патруль.

«Самое время перестать играть в шпионов и просто постучаться в дверь», — решил Лёха.

Он постучал. Мишель открыла дверь, на ходу вытирая руки о передник, и уже хотела что-то сказать, но вместо этого ойкнула и прижала ладони ко рту, будто увидела улыбающееся привидение с хорошими манерами. Через секунду она втянула Лёху внутрь с такой решимостью, что дверь захлопнулась сама, без участия наших героев.

Для окружающего мира они пропали почти на сутки.

«Хорошо, что Дюрекса набрал на всю эскадрилью», — иногда лениво думал Лёха.

Конец сентября 1939 года — пустырь у железнодорожных путей в районе Батиньоль, семнадцатый округ Парижа.

Самое смешное произошло глубокой ночью, когда совершенно укатанная с непривычки Мишель наконец уснула счастливым и абсолютно доверчивым сном. В этот момент один подозрительный проходимец аккуратно выскользнул из её кровати, тихо оделся и, помахивая завёрнутой в тряпку лопатой, позаимствованной в саду Мишель, отправился в сторону пустырей за три квартала.

Там, где сегодня разбит парк Clichy-Batignolles, в тридцать девятом году был унылый кусок земли — железнодорожные пути, склады, бурьян и тени, в которых легко терялись и люди, и дела. Воровато оглянувшись, наш герой исчез между деревьями и насыпями. Через пару минут на свет появилась железная коробка из-под печенья.

Открыв её, Лёха критически осмотрел содержимое, отложил в сторону два «нагана» с самодельными глушителями, завёрнутые в кусок брезента, а затем извлёк британский паспорт, купленный у Хмырёныша, на имя Алекса Хэрроу и небольшую пачку франков.

«Франки отдам Мишель», — решил он великодушно.

Захлопнув коробку, он спрятал всё обратно, разровнял землю и хмыкнул:

— Ну что, товарищ Херов. Добро пожаловать в австралийский клуб Коксов.

Земля приняла тайну без возражений, а Лёха так же тихо растворился в темноте, оставив Парижу спать дальше и ни о чём не догадываться.

Через двадцать минут Мишель по-хозяйски закинула руку на проникшего под одеяло товарища и сонно проворчала:

— Что ты такой холодный!

Октябрь 1939 года, Аэродром в районе Сюипп ( Suippes).

Лёха поймал Поля де Монгольфье между картой, кофейником и неизбежной сигаретой, когда тот уже собирался заняться главным делом командира — с важным видом ничего не делать.

— Поль, — поинтересовался Лёха довольно аккуратно — объясни мне зачем у вас в словах столько букв, которые вы потом принципиально не произносите?

Поль посмотрел на него так, словно вопрос был одновременно философским и слегка неприличным. Затянулся, выпустил дым в сторону карты на стене, где Германия вела себя подозрительно спокойно, и вздохнул.

— Потому что мы не англичане, и уж тем более, не австралийцы, — начал он терпеливо. — Мы сначала пишем красиво, а потом решаем, как это красиво стоит произнести вслух.

— А остальные буквы? Вот например Сheveux — волосы на голове — это же просто Шё! — уточнил Лёха.

— Остальное — память, традиция и уважение к волосам. Ты специально подбираешь примеры, глядя на меня? — Поль пожал плечами и погладил свой лысый череп. — Наш язык вырос из латыни. Раньше всё это произносили. Потом стало лень. Буквы остались, потому что выбрасывать их было некрасиво.

Лёха кивнул, переваривая.

— А зачем тогда писать столько, если говорите втрое меньше?

— Потому что мы читаем глазами, — терпеливо объяснял Поль. — А говорим ртом. Это разные органы, разные задачи. Писать нужно точно, говорить — быстро. Если всё произносить, как написано, французы просто задохнутся к середине предложения.

Лёха усмехнулся и продолжил исследования.

— Поль, — сказал Лёха, разглядывая стоящий у штаба смешной и немножко уродский автомобиль. — Вон смотри, стоит Peugeot — ПЕУГЕОТ! Зачем туда столько напихали, у вас в слове семь букв, а произносите Пежо. Остальные для кого?

Поль даже не обиделся. Он только пожал плечами, как человек, которому этот вопрос задают с детства, когда ответ очевиден.

Лёха подумал и хмыкнул.

— Значит, половина букв — это балласт. Стоит, пыль собирает, но выкидывать жалко. Monsieur пишется, а звучит: мсьё?

— Именно, — согласился Поль. — Выкинуть — это варварство. Пользоваться — утомительно. А так все довольны.

— Понятно, — сказал Лёха. — У вас буквы для понтов, а слова — для дела.

Поль улыбнулся.

— Наконец-то ты начинаешь немного понимать французский язык.

Глава 13

Переводчик по особым поручениям

Октябрь 1939 года, Аэродром эскадрильи «Ла Файет» около Сюиппа.

К