Ползунов. Медный паровоз Его Величества. Том 3 - Антон Кун

Бэр долго смотрел на инженера, затем кивнул:

— Верно. Пишите смету. Подпишу без проволочек, как только вступлю в должность губернатора. Кстати, а какова же теперь судьба прежнего губернатора?

— Об этом мы говорили с графом Орловым. На самом деле Орлов уже давно думал на кого его заменить, ведь всё же человеку скоро восьмой десяток пойдёт, пора уже и отдохнуть ему за все труды на благо отечества. Выделили даже пособие годовое вполне достойное.

— Да, Иван Иванович, а ведь теперь нам надо одно дело решить с вами, как раз касаемо кадров дело-то… — Бэр нахмурился, словно вспомнил один неприятный нюанс, потом подошёл к рабочему столу и взял с него исписанный листок. — Вы знаете, что полковник Жаботинский на должности помощника начальника Колывано-Воскресенских производств?

— Ах да, Жаботинский… — Ползунов тоже нахмурился. — Мне бы не хотелось сохранять его у себя под боком, так как человек он совершенно не подходящий для реализации нашего плана.

— Здесь я с вами согласен, а уж если рассказать причину, по которой он у меня здесь находился при вашем приходе, так и совсем станет понятно, что нам необходимо решить этот вопрос прямо сейчас.

— И что же за причина? — Ползунов показал взглядом на листок в руке Фёдора Ларионовича. — Я полагаю, что этот листок как-то связан с вашими словами.

— Полагаете совершенно справедливо, Иван Иванович, — кивнул Бэр и протянул листок Ползунову.

Иван Иванович взял бумагу и пробежался взглядом по тексту:

— Что это такое?.. «…пишет смиренный раб Спиридон Агафонов сын, в услужении на Барнаульском заводе Её величества нынче, на казённом горном, при котором и посёлок имеется… при всех моих навыках, которые и начальнику Ползунову ведомы, служить меня сей начальник посылает на работы строительные, а я могу пользу службой своей оказать и при чертёжной, и при прожектировании дел строительных, о чём я начальнику Ползунову прошение устное излагал, да тот слушать не стал… При сем, по его словам тебе стало ясно, что он и даже господ чинов из Кабинета Её Величества ни во что не ставит, а то и саму матушку-императрицу словом готов был худым помянуть…». Что это за ерунда такая? — Ползунов смотрел на Бэра, ожидая разъяснений.

— Это не ерунда, Иван Иванович, а так называемое затейное письмо, — Фёдор Ларионович устало вздохнул. — Был у меня здесь на днях протопоп наш соборный Анемподист Антонович, да рассказал, что будто ему какой-то заговор померещился в Барнаульском посёлке, видел он, мол, как купцам бумаги какие-то передают для отправки в столицу… В общем, про купцов это он конечно свою выгоду преследует, чтобы я их напугал, а протопоп через это что-то с купеческого сословия поимел для своих нужд. Но всё-таки сделал я некоторые указания о внимательном рассмотрении почтовых отправлений и вот это-то письмо здесь так и оказалось, — он кивнул на листок в руках Ползунова.

— Но позвольте, я даже не знаю о ком здесь идёт речь! — удивился Иван Иванович. — Если бы мне стало известно о том, что кто-то из мастеровых обладает такими навыками…

— Иван Иванович, это не мастеровой, а один из осуждённых на вечную каторгу, который на заводе только погрузочные работы исполняет, а всё, что в этой бумаге изложено, есть фантазия, добы затеять на вас расследование и подозрением вашу репутацию подпортить, — разъяснил Бэр.

— Но уж как-то трудно поверить в то, что осуждённый каторжанин вдруг ни с того ни с сего решил подобный донос составить, не находите? — Иван Иванович брезгливо положил листок обратно на стол.

— Совершенно верно, — подтвердил Бэр. — Вот потому полковник Жаботинский и находился у меня в кабинете по вашему приходу.

— То есть, это Жаботинский организовал это… затейное письмо?

— Думаю, что именно так, — кивнул Бэр. — Только он сейчас совершенно не подозревает, что его поступок мне стал понятен и разговор мой с полковником состоялся по поводу его отношения к имеющимся среди каторжан недовольствам. Судя по тому, как он повёл на эту тему беседу, пытаясь понемногу указать о вашей в том вине, мне теперь совершенно ясно, что именно Пётр Никифорович Жаботинский и есть тот человек, который научил этого несчастного каторжанина составить бумагу.

— Да, это новость из разряда почти ожидаемых, — горько усмехнулся Иван Иванович. — Теперь нам действительно необходимо решить дальнейшую судьбу Жаботинского, и совершенно очевидно, что в моих помощниках ему не место.

— Что ж, — Бэр привычно побарабанил пальцами по столу. — Полагаю, что здесь я с вами полностью согласен.

— Знаете, Фёдор Ларионович, здесь тоже не следует рубить с плеча, иначе чем мы лучше Жаботинского окажемся, — после недолгого раздумья произнёс Ползунов.

— Что же вы предлагаете?

— Вы можете своим распоряжением перевести Жаботинского в помощники Томского губернатора, ведь таких людей лучше держать у себя на виду, да и на вас он не посмеет так вот доносить, — неожиданно для Бэра предложил Ползунов.

— Что ж… — Фёдор Ларионович опять подошёл к окну, подумал. — Что ж… да будет так.

Огонь в камине постепенно угасал, отбрасывая длинные тени на стены. Солнце за окном начинало клониться к вечеру, но в кабинете всё ещё звучали голоса — голоса людей, решивших изменить ход истории одного из величайших промышленных центров империи.

— И ещё, — вдруг вспомнил Ползунов. — Если с Жаботинским мы вопрос решили, то есть ещё одно, более важное дело. Нужно наладить связь с Петербургом. Чтобы наши идеи не утонули в бюрократии.

— У меня есть связи в Горном департаменте, — отозвался Бэр. — Напишу письма, попрошу поддержки. А вы подготовьте, пожалуйста, подробное описание проекта вот этой вот железной дороги. Чем яснее изложите, тем больше шансов на одобрение.

— Уже готово, — улыбнулся Ползунов, доставая из внутреннего кармана кафтана толстую тетрадь. — Здесь всё: расчёты, чертежи, сметы, даже предполагаемые сроки окупаемости.

Бэр взял тетрадь, бережно провёл рукой по обложке:

— Вижу, вы давно вынашивали этот план.

— Ну, знаете ведь как бывает в длинной дороге в столицу и обратно, пока едешь, так самые удачные мысли на бумагу и излагаются, — улыбнулся Ползунов. — Всё ждал подходящего момента, да он, кажется, сразу по моему приезду и настал.

Генерал поднялся, протянул руку:

— Значит, с