Ползунов. Медный паровоз Его Величества. Том 3 - Антон Кун

этого дня — в бой. За новое производство, за процветание Алтая и Сибири! — он подошёл к буфету и достал графин из дорогого хрусталя, налил из него две небольшие серебряные рюмки и подал одну Ползунову.

Ползунов слегка наклонил голову и взял напиток:

— За будущее!

— За лучшее будущее!

В тишине кабинета раздался бой напольных часов, словно они отмерили старый и начали новый день, новый этап, где новые надежды. Где-то вдали, за стенами завода, завыл волк, но здесь, у тёплого камина, двое мужчин уже видели иное будущее — будущее, где дым заводских труб станет дымом прогресса, а звон металла — музыкой индустриальной революции.

— А что же думаете делать с этим вот… — Бэр кивнул на так и лежащий на столе листок затейного письма.

— Что делать? Да всё просто, после вашего отбытия и отбытия с вами Жаботинского я вызову этого человека и расспрошу о его навыках. Если он и правда так образован, как указывает вот в этом листке, то найду ему полезное занятие, чтобы не тратил время на всякую ерунду…

— Смотрите, а то ведь он решит, что ему всё с рук сошло, а то и подумает, что это вы так по его письму внимание проявили, словно вас сверху вынудили об этом, — предостерёг Ползунова Бэр.

— О, об этом я уже подумал, — усмехнулся Иван Иванович и побарабанил пальцами по теперь уже своему рабочему столу. — Про это письмо у меня с ним отдельная беседа состоится…

Глава 14

Фёдор Ларионович Бэр решил не откладывать своего отъезда в Томск, а приказ о переназначении полковника Жаботинского на новую должность помощника Томского генерал-губернатора подписал в тот же день. Перед отъездом они ещё раз встретились с Ползуновым и Бэр попросил:

— Иван Иванович, на новом месте мне необходимо будет принять кое-какие меры по бытовому так сказать устройству, посему Перкея Федотовна и Агафья Михайловна остаются пока здесь. У меня к вам большая просьба, не могли бы вы взять их под своё попечение?

— Разумеется, Фёдор Ларионович, — согласно кивнул Ползунов. — Тем более, когда вы говорили о моём переезде в дом начальника Колывано-Воскресенских производств, то я в общем-то, подумав, решил отказаться от этого мероприятия.

— Так вам же этот дом по должности полагается? — удивился Бэр.

— Верно, но мне моё жильё вполне кажется пока подходящим, так что с переездом я решил повременить.

— Благодарю вас за столь любезное решение, которое позволит моей супруге и племяннице проживать пока здесь без каких-либо затруднений, но всё же…

— Да?

— Всё же позвольте дать вам, дорогой Иван Иванович, один совет, — Бэр прикоснулся к плечу Ползунова. — Вы всё же не забывайте, что если будете жить в слишком непритязательном доме, то народ постепенно перестанет вас уважать. Уж поверьте моему опыту, что это они только говорят вот так, что, мол, если бы начальство по-человечески как мы жило, то вот тогда оно бы хорошим было. На самом деле, если вы остаётесь жить в доме простого офицера, то вначале народ смотрит на вас как на немного сумасшедшего, но забавного и такого как бы своего человека, но постепенно это вот панибратство превращается в отсутствие уважения. Постепенно эти вот вчерашние мастеровые начинают считать, что и сами не из пальца сделаны и уже ни во что начальство не ставят. Так что будьте, пожалуйста, внимательны к этим деталям, не забывайте, что у вас есть не только особый дар инженера, но и ответственность за всё вот это, — Фёдор Ларионович показал рукой вокруг.

— Не переживайте, Фёдор Ларионович, — успокоил Бэра Ползунов. — По поводу уважения спуску никакого не будет, тем более… — Иван Иванович кашлянул. — Тем более, после случая с затейным письмом.

— Ну что ж, тогда удачи вам, — Бэр слегка наклонил голову в знак прощания.

— Благодарю, — Ползунов кивнул в ответ. — И вам удачи на новом месте.

* * *

Солнце едва поднялось над Обью, а Барнаульский завод уже жил полной жизнью. В предрассветной дымке слышались перестуки молотов, шипение пара, окрики мастеров. Над цехами поднимались клубы дыма — это разгорались горны, пробуждались к работе плавильные печи.

Иван Иванович Ползунов вышел из конторы в простом холщовом кафтане, едва приметном среди рабочей суеты. Его лицо, немного иссущенное от постоянного напряжения и ветра, озарилось улыбкой при виде первых лучей, пробившихся сквозь пелену дыма.

— Сегодня день особый, — пробормотал он себе под нос, поправляя запылённую шляпу. — Сегодня начинаем новое лесопильное производство.

Он направился к месту, где уже собрались мастера и подмастерья. Там, на краю заводской территории, у самой Оби, были сложены брёвна, железные скобы, доски — всё, что предстояло превратить в чудо инженерной мысли: вододействующую лесопилку. Накануне Иван Иванович встретился с Агафьей Михайловной, и они говорили об открытии общественной школы:

— Агафья Михайловна, хорошо, что вы остались здесь, ведь как бы без вас можно было школу начинать.

— Я… — Агафья многозначительно улыбнулась. — Я тоже очень рада, что вам как-то удалось Фёдора Ларионовича об этом уговорить.

— Ну, он же понимает, что мы не можем вот так вот взять и неожиданно бросить начатое дело, потому и согласился с моими доводами довольно быстро…

Ползунов думал про Агафью и всё больше понимал, что она стала составлять важную часть его мира. Он всё больше стал задумываться о её к нему отношении и чувствовал, что это нечто большее, чем просто приверженность идеям просвещения и прогресса, он чувствовал, что за отношением Агафьи стоит намного больше.

Так размышляя, Ползунов остановился у чертежа, пришпиленного к грубо сколоченному столу. Линии, цифры, стрелки — всё это складывалось в стройную систему, где вода становилась силой, а грубое дерево превращалось в обработанный усилием машины материал.

— Смотрите, — он поднял руку, привлекая внимание собравшихся мастеровых. — Река даст нам энергию. Колесо, вот здесь, будет вращаться от течения. Через систему шестерён и валов движение передастся на пильные рамы. Две рамы — значит, вдвое больше досок за то же время.

Мастера переглядывались. Для многих из них это было в новинку. Паровая машина уже использовалась для мехов и молотов, но чтобы пилить лес…

— А если вода спадёт? — спросил один из старших плотников, бородатый мужик с руками, в которых, казалось, навсегда застыла древесная стружка.

—