Ползунов. Медный паровоз Его Величества. Том 3 - Антон Кун

новых машинах, о людях, которые делали всё это возможным. Он знал: именно такие, как Архип — трудолюбивые, решительные, преданные своему делу — они и есть опора завода, его живая сила. А ещё он думал о том, что надо объясниться с Агафьей Михайловной, ведь вообще-то Архип прав…

А за окном, в ночной тишине, как будто бы уже звенели первые молотки — Архип начал воплощать свою мечту о доме, где скоро зазвучит детский смех, а в окнах будет гореть тёплый свет семейного очага. И где бы ни был Ползунов в тот момент, когда придёт время крестить ребёнка, он обязательно будет там — потому что слово своё он держал всегда. Раз уж для Архипа так важно совершить этот древний обряд, так пусть так оно и будет.

Глава 15

Лето набирало обороты и становилось всё более знойным и сухим. Травы выгорели до соломенной желтизны, а в воздухе висел терпкий запах нагретого солнцем лиственничного леска, что прорастал небольшими полосками вдоль речного обрыва. Над Барнаульским посёлком, раскинувшимся у горного завода, плыли ленивые дымки из труб — день за днём мастера выплавляли медь и серебро, наполняя округу ритмичным стуком молотов и шипением раскалённого металла.

На окраине, у берёзовой рощи, стояла деревянная изба общественной школы — бывший склад товаров купца Пуртова. Срубленная из толстых сосновых брёвен, она казалась частью самого леса: мох пророс между венцами, а на крыше, прикрытой дранкой, золотились пучки дикой травы. Внутри пахло воском, чернилами и старыми книгами, привезёнными некоторыми канцеляристами в Барнаульский посёлок ещё при основании завода. В классах, освещённых узкими окнами, мальчишки в холщовых рубахах выводили буквы на бережно подготовленных под черновики кусочках бересты, а учитель, штабс-лекарь Модест Петрович Рум, настойчиво объяснял ученикам правила арифметики.

Это Ползунов предложил использовать в качестве черновиков кусочки вымоченной, обработанной и выдержанной под прессом бересты, сославшись на опыт из древней истории, когда на кусочках бересты писались все текущие торговые заметки и ученические черновики.

Когда купец Прокофий Ильич Пуртов узнал об этом, то очень заинтересовался, пробормотав в бороду: «А дело-то ведь вполне себе грамотное…».

Сегодня занятия шли короткие из-за большой жары. Тем не менее, Модест Петрович Рум объяснял урок основательно и требовал от учеников сосредоточенности. Ученики — дети от десяти до 13 лет, слушали внимательно, морщили лбы, но под конец занятия уже начали толкать соседей пятками и тыкать в бок пальцами, похихикивать. Рум оторвался от просмотра учительской книги и строго посмотрел на нарушителей порядка:

— Вы что же, решили, что я здесь для красоты сижу, а⁈

Мальчишки привычно притихли, они знали, что с Модестом Петровичем лучше не спорить, ведь он обязательно сделает у себя запись, а потом придётся повторять урок заново.

Хотя, если уж быть откровенным, то в некоторых случаях эти заново проведённые занятия приносили большую пользу. Но сегодня Рум понимал ёрзанье учеников, так как будучи лекарем знал о том, что при такой жаре лучше занятия сократить. Он уже так делал, потому сегодня тоже планировал сократить время урока, а пока твёрдо следовал запланированному занятию.

В общем, день начался как обычно. К полудню жара стала невыносимой — даже птицы притихли в кронах. Модест Петрович, как и планировал, отпустил учеников пораньше, и изба опустела. На прохладной сейчас кладке печи лежали стопки книг, а в углу, у стопки сухих веников, тлел забытый огарок восковой свечи, которую зажигал кто-то из мальчишек, показывая другим как вышибаются искры из куска кремния.

Модест Петрович внимательно посмотрел на струйку дыма, встал и подошёл к печи. Он внимательно посмотрел на стопку веников, лежащую рядом свечку с обгорелым фитильком и взял свечку в руку. Прошёл к учительскому столу и положил огарок в выдвижной ящик, осмотрелся и вышел из класса.

Вначале в опустевшем классе повисла тяжёлая жаркая полуденная тишина, но за стопкой сухих веников лежала вторая свечка и её фитиль неожиданно затлел от маленького, оставшегося внутри фитилька, уголька. Вначале поднялась тонка струйка дыма, а потом фитилёк свечи вспыхнул радостным, ожившим язычком пламени. Никто не заметил, как пламя перекинулось на плетёную корзину с сухими вениками, затем на бревенчатую стену. Сначала дым просачивался тонкой струйкой, но уже через четверть часа огонь вырвался наружу, пожирая сухую древесину с треском, похожим на дробь барабанного боя.

Первый, кто увидел беду, был кузнец Игнат — он шёл с завода, неся на плече тяжёлый молот. Заметив багровое зарево над школой, он бросил инструмент и закричал:

— Пожар! Горим!

Его голос разорвал полуденную тишину. Из домов выбегали женщины с кринками, дети прятались за заборами, а мужики, ещё в прокопчённых фартуках, хватали вёдра и топоры.

Ветер, поднявшийся словно по злой воле, гнал пламя к соседним избам. Искры сыпались на соломенные крыши, и вот уже второй дом, стоявший в пяти метрах, вспыхнул, как свечка. Огонь лизал ставни, проникал в сени, и из окон повалил густой чёрный дым.

— Воды! Тащите воду! — ревел Игнат, разбивая топором ставни, чтобы вытащить старуху, застрявшую в горящей избе.

Люди метались между домами. Кто-то тащил коромысло с полными вёдрами речной воды, другие сбивали горящие доски баграми. Дети, несмотря на окрики матерей, носились с маленькими ковшиками, выплескивая воду на тлеющие брёвна.

Из казачьей слободы прискакали всадники — пятеро бородатых служилых в синих кафтанах. Их командир, есаул Трофимов, мгновенно оценил обстановку:

— Разделиться! Одни — к школе, другие — тушить крыши! Кто умеет лазить — на чердаки, сбивайте искры!

Казаки действовали чётко: одни рубили связи между горящими строениями, другие поливали стены соседних изб, чтобы не дать огню перекинуться дальше.

К закату пожар достиг пика. Пламя взмывало на десять саженей, освещая весь Барнаул кровавым светом. Ветер усилился, и казалось, что огонь уже не остановить. Но люди не отступали. Среди ритмичного процесса пожаротушения выделялась фигура Ползунова. Он давал команды мастеровым и сам помогал оттаскивать тлеющие доски и брёвна.

— Мехи быстро несите, и трубы деревянные! — приказал Ползунов мастеровым.

Мастеровые с завода принесли кожаные мехи — огромные мешки, из которых под напором качали воду в длинные деревянные трубы. Струи били точно в очаг возгорания, шипя и превращаясь в клубы пара. Женщины, сбившись в артели, передавали вёдра по цепочке от речки, протекавшей в полуверсте от посёлка.

Один из стариков, бывший плотник, предложил радикальный шаг:

— Иван Иваныч, надо ломать! — он показал на здание школы и часть уже горевших строений.

— Мужики, ломаем! Если