Прекрасная эпоха - Николай Дмитриевич Соболев

— Сигнал! Приготовьтесь!

Он принялся считать вслух:

— Раз! Два! Три…

— Миша, расслабь кисть. Дыши глубже и равномерно.

Алексеев достал револьвер, тряхнул головой:

— Выходим! Вы первый, я прикрываю спину.

Мой револьвер покинул карман пальто. Дядя Вася чуть не ногами топал, требуя не поднимать ствол раньше времени, чтобы не устала рука.

— Помни о двойном хвате!

Полагаю, в дуэлях вам участвовать не приходилось. А я однажды в Ташкенте стрелялся и, как видите, жив-здоров.

Мы свернули за поворот, и в полумраке моста нам открылась идущая навстречу темная фигура, приобретавшая по мере сближения все большие очертаний и подробностей. Наконец, и я, и Узатис — а это был именно он — смогли разглядеть лица друг друга. Он, разодетый как денди, с гортензией в петлице, замер на месте, резко оглянулся — путь назад ему был перекрыт, у самого входа на Капельбрюкке стояли Иван Дреч и другие люди Алексеева.

Между мной и Узатисом оставалось не больше десяти саженей, когда мы остановились. Рука Лешки-Иудушки, на удивление собранного и бесстрастного, погрузилась в карман элегантного пальто.

Мы молчали, не делая попытки сблизиться. Под ногами струились воды реки Ройс, такой медлительной здесь и такой быстрой под Чертовым мостом, прославившим великого Суворова.

За спиной раздался звук шагов, гулко отразившийся от навеса. Потом мягкий голос Алексеева:

— Прошу прощения за доставленное беспокойство, но вам придется немного подождать. Еще лучше — укрыться за поворотом.

— Но я тороплюсь… — возмущенный возглас оборвался.

Случайный прохожий, по-видимому, сообразил, что происходит что-то опасное, что размеренная жизнь Люцерна вот-вот пойдет вразнос. Моя напряженная спина, пистолет в руке, замершая фигура напротив в двадцати метрах, обходительный, но настойчивый и тоже вооруженный Алексеев — все буквально кричало, что лучше не протестовать, а уносить ноги. Снова топот, ускоренный.

Я не сводил глаз с рук Узатиса. Сделал шаг вперед, напружинив ноги.

— Я ничем не хуже всякого! — выкрикнул негодяй.

Его крик и выпущенная из левой руки трость, громко ударившая об настил, позволили выиграть у меня несколько мгновений. Из кармана подонка вылетел «энфилд» — и ствол погрузился в рот, прежде чем я успел поднять оружие и подпереть запястье левой рукой. Все случилось так быстро, так неожиданно, палец словно примерз к спусковому крючку, но у меня. Узатис — нажал.

Я видел, как взмыл в воздух его цилиндр, как из макушки плеснул фонтанчик крови, как тело кулем обрушилось на доски, как мимо пробежал Алексеев, чтобы проверить пульс.

— Сдох!

— Туда ему и дорога, за кладбищенскую ограду, — выдохнул я, не узнав собственный голос.

Мир в моей душе между долгом и жаждой мести был ратификован.

Капельбрюкке и Водяная башня в Люцерне

Глава 12

Маневр… Другой… И победили!

Стрелки ползли еле-еле, словно увязли в сиропе. Генерал-майор Гродеков, мой начальник штаба, поминутно смотрел на большие часы с боем, Дукмасов нервно барабанил носком сапога. Хорошо, что он казак, а то бы звоном шпор довел до исступления.

Молчаливые офицеры штаба то и дело доставали свои «луковицы» и вопросительно глядели на меня — не пора?

— Завтра в пять утра будет внезапно объявлена тревога, — веселился Дядя Вася.

Не в пять, а в шесть!

Баммм!

От удара часов все вздрогнули, Гродеков мелко перекрестился, достал из несгораемого шкафа засургученный пакет и протянул мне.

Хрустнули печати, все в комнате вытянули шеи — что там?

— Выступаем, господа. Маневры проходят от Гомеля до Чернигова, в полосе сорока верст от Днепра на восток. Вы все знаете, что делать. Петя, ты вперед.

Дукмасов обернулся в дверях, хищно оскалил зубы и скрылся.

Под окном труба запела сбор, забегали солдаты, заскрипели ворота и двери, началась обычная суета перед походом.

Полк Дукмасова без лишних слов уже грузился на станции — еще когда Милютин объявил о предстоящих маневрах Виленского и Киевского округов, мои штабные прикинули возможное развитие событий.

— Пинск, Мозырь и Гомель, — уверенно провел линию на карте Гродеков. — Но первые два не дают необходимого простора для действий войск, там болота и удобная для нас в обороне река, таким образом, остается Гомель.

Исходя из этого предположения и добытых в Киеве и Петербурге сведений (да-да, все честно, настоящей войны без осведомительных действий не бывает), мы предприняли некоторые подготовительные меры. Несколько офицеров в партикулярном платье рекогносцировали предполагаемую местность, орудия потихоньку стягивали в Минск, но самое главное, мы заранее озаботились перевозками корпуса.

Среди прочего, я мобилизовал на службу по совместительству в управление Либаво-Роменской железной дороги, которой принадлежала ветка от Минска на Гомель и далее на Бахмач и Ромны, наше секретное оружие — давным-давно завербованного в наши сети Витте. По определению Дяди Васи, Сереженька занимался «логистикой», благодаря ему в день начала маневров у нас под парами стояли несколько эшелонов.

Первыми умчались спецваси Дукмасова и кавалеристы, пехота и артиллерия грузились в несколько этапов — поезд оборачивался до Гомеля за сутки, что давало нам время спокойно подготовить войска к перевозке.

Обыватели Минска с моего появления во главе корпуса привыкли, что расквартированные в городе полки постоянно топают то на полевые занятия, то на станцию, то вообще в соседний город. И непривычный вид зеленовато-землистых шеренг с улучшенными туркестанскими мешками за плечами и в похожих на сербские шайкачи, но более узких шапочках, прозванных «пирожками», давно никого не смущал. Свободные гимнастические рубахи, шаровары да сапоги — одежда удобная, без малого такая же, к которой солдаты привыкли дома. На ремнях — баклажки, патронные сумки, лопатки, через плечо — шинельные скатки. На некоторых двойная поклажа — по команде ротных из взводов, отдав свое имущество соседям, выскакивали плясуны, свистуны, ложечники и песельники. Они выкаблучивали вприсядку за конем батальонного командира, залихватски выводили «Дуню-ягодку» или «Ах вы сени», но этим уж точно никого не удивишь — изумились бы, коли солдатики маршировали молча. Под песни дошли от самых ворот казармы до площадки у товарной станции, где роты строились у вагонов.

— Р-равняйсь! Смир-р-на! Равнение нале-во!

Командир Коломенского полка Цитович кинул руку к виску и повернулся ко мне.

— Без доклада, Иван Илларионович, все вижу. Пойдемте, проверим ваших орлов.

Первые шеренги я даже смотреть не стал — в них, напоказ начальству, поставили