Тренировочный День 14 - Виталий Хонихоев

class="p1">Человек, который может выкинуть ее из ее клуба, вообще из спорта и ему даже приказывать не придется, достаточно бровь поднять и все — Квета Моравцова станет персоной нон грата во всех спортивных клубах страны. Ее даже на порог пускать не станут, отворачиваясь как от зачумленной, как будто она проказой болеет.

Она вдруг остро пожалела, что вышла на площадку, что бросила вызов тренеру, что вообще встала сегодня с утра с кровати, могла бы лежать, сказать, что заболела, завернуться в одеяло и лежать… а теперь ее уволят. А она не хочет быть уволенной! И не только потому, что капитан городской команды — это уютная квартирка в Праге и повышенная заработная плата от муниципалитета и Комитета Спорта, не только потому что тут льготы и премии… и даже — не столько потому. Она бы осталась и играла бесплатно, вот ей-богу. Ей нравилась игра. А теперь… теперь она уедет к бабушке в деревню… а помидоры там выращивать не надо, бабушка и сама справляется. Что она делать там будет? Коровам хвосты крутить?

Тренер же замер с вытянутым пальцем, всё ещё направленным на Ярославу. Рот открыт. Слово «Грдличка» застряло у него в горле, как кость, — он только что произнёс это имя как угрозу, и вот угроза материализовалась. Помяни дьявола…

— Милош, — сказал Грдличка негромко. — Что за шум?

— Товарищ Грдличка… — тренер опустил руку. Палец, которым он тыкал в Ярославу, медленно согнулся и спрятался в кулаке. — Я… мы… тут обсуждаем итоги матча…

— Я слышал, как вы обсуждаете, — Грдличка чуть наклонил голову. — Из коридора слышал. — он помолчал, давая тренеру прочувствовать эту паузу. — Очень… эмоционально обсуждаете.

Милош побледнел. Квета видела, как красное отступает с его шеи — сверху вниз, как отлив.

Грдличка не стал ждать ответа. Он обошёл тренера — именно обошёл, по дуге, как обходят неодушевленный предмет, — и оказался перед девочками. Перед скамейкой, на которой сидели Хана, и Петра, и Павла, и Мирослава. Перед Ярославой, которая всё так же стояла у стены.

— Девочки, — сказал Грдличка, и его голос был тёплым. Не горячим — тёплым. Как батарея в хорошо отапливаемой квартире. Такая же надежная и такая же бесчувственная. — Я посмотрел матч. Весь, от начала до конца.

Пауза. Он снял очки, протёр их платком, надел обратно. Этот жест Квета тоже знала — он так делал, когда хотел, чтобы все смотрели на него, а не друг на друга.

— Я горжусь вами, — сказал он.

Хана подняла голову. Петра перестала изучать пол. Даже Мирослава оторвалась от своих ногтей.

— Вы показали характер, — продолжал Грдличка, неторопливо прохаживаясь перед скамейкой. — Вы не сдались. Вы не опустили руки. Вы играли до последнего мяча. Три тысячи человек видели это. Три тысячи человек встали и аплодировали нашим девочкам. Вот что я видел, когда смотрел этот матч.

Квета слушала и чувствовала, как внутри поднимается что-то странное. Не радость. Не облегчение. Что-то холодное и скользкое, как рыба, которую держишь в руках и не можешь удержать.

Он переобувается, подумала она. Прямо сейчас, на моих глазах. Три недели назад он хотел, чтобы мы размазали русских по площадке, а сейчас — «горжусь». Стены тонкие, товарищ Грдличка. Я слышала тот звонок.

— … и особенно, — Грдличка остановился, — особенно я хочу поблагодарить нашего капитана. — Он повернулся к Квете. — Квета.

Она выпрямилась ещё чуть-чуть, хотя казалось — дальше некуда.

— Ты держала команду. В сложнейших условиях, против очень сильного соперника, с травмой — ты держала команду, — Грдличка говорил, глядя ей прямо в глаза, и в его взгляде была та самая теплота, батарейная, системная. — Я это запомню. Да что я… кто я такой? Люди запомнят это! — он театрально взмахнул рукой.

Квета молча кивнула. Потому что если она откроет рот, то может сказать что-нибудь такое, чего старый лис не простит. Например: «А помните, как вы звонили директору и требовали включить сборниц в состав? Это тоже чтобы я держала команду?» Или: «Вы горды? Правда? А если бы мы проиграли — тоже гордились бы?»

Но она не сказала. Потому что три года в клубе «Олимп» учат не только подбородок держать.

— Милош, дружище, — Грдличка повернулся к тренеру. Тот стоял в стороне, у стола с пролитым кофе, и казался меньше, чем был. Грдличка смотрел на него с выражением мягкого сожаления — так смотрят на собаку, которая опрокинула миску. — Девочки устали. Они заслужили отдых. Не нужно их… — пауза, подбор слова, — огорчать.

Это было унизительнее любого крика. «Не нужно их огорчать» — сказанное при девочках, при команде, при всех.

Тренер кивнул. Молча. Квета увидела, как на его виске вздулась жилка, и подумала — вот ещё один человек, который всё понимает, но молчит.

— Теперь о делах, — Грдличка сел на край стола, легко, непринуждённо, как будто это был его стол в его кабинете. Чашка с пролитым кофе оказалась рядом с его бедром, и он аккуратно, двумя пальцами отодвинул её подальше. — Советская сторона пригласила нас на официальный приём. Командующий Центральной Группой Войск, генерал-лейтенант Ермаков. Лично.

Тишина. Даже Хана перестала комкать полотенце.

— Едем завтра. Форма одежды — парадная. В вашем случае — спортивная. — Грдличка обвёл взглядом девочек. — Все идут. Без исключений.

— Генерал? — переспросила Мирослава. — Настоящий генерал?

— Настоящее не бывает, — ответил Грдличка, и Квета уловила в его голосе нотку, которой раньше не слышала. Старый лис предвкушает поездку… почему-то она ему выгодна. Личная встреча с командующим Центральной Группой Войск, фактически — с главой военной администрации, с тем, кто представлял СССР в этой стране. Конечно выгодна. Он хотел утереть нос Советам, но, если удастся обернуть все к своей выгоде — готов сотрудничать. Позвоночник у старого лиса такой гибкий, что как бы не резиновый.

— Там будет пресса, — продолжал Грдличка. — Наша пресса. Lidové Noviny, может быть Rudé Právo. Фотографы. — Он посмотрел на Квету. — Капитан, проследишь, чтобы все были в порядке. Причёски, форма, улыбки. Это важно.

Улыбки. Он сказал — улыбки. Как будто можно приказать улыбаться. Хотя… наверное можно. Вот, например он — только что приказал, подумала Квета, все еще сдерживая свои слова внутри себя.

— Этот матч, — сказал Грдличка, и голос его стал чуть тише, чуть задумчивей,