Тренировочный День 14 - Виталий Хонихоев

природу, там, где танки водные преграды преодолевают, там и речка есть и пейзаж, и охота и все на свете. Ответственным назначить товарища Иванишвили — за шашлык и вино. Зампотылу сто тринадцатого полка — выделить машины-амфибии, этим, которые из ДШБ — пусть проведут показательные разбивания кирпичей и все такое, как они любят. Театр…

— Может парад?

— Парад планет… никакого парада, Соловейчик. Пузо втяни!

— Оно не втягивается, тащ подполковник! Я и утягивать пробовал, широким шарфом, мне врач сказал, что это не жир, а особенности пищеварительного тракта, у некоторых людей…

— Еще два слова и ты у меня на гауптвахте сегодня ночевать будешь, товарищ лейтенант. Вместе с Давыдовым и его свиньей.

— … так точно, тащ подполковник!

— Да не ори ты так… — Дмитриев оглядывается назад, на генерала Ермакова, который хлопает себя ладонью по колену и что-то кричит, болея за своих.

— … наверное еще оркестр? — подает голос переминающийся с ноги на ногу Соловейчик: — и прапорщика Вознесенскую тоже с боевого дежурства снять? Чтобы тащ генерал…

— Товарищ генерал сам с товарищем прапорщиком разберется. — обрывает его Дмитриев: — это что за намеки, Соловейчик⁈

— Да никаких намеков, тащ подполковник! Я же просто… ну чтобы нашему Виктор Федоровичу… ну вертикальную радость доставить!

— Я тебе дам товарища Вознесенскую, Соловейчик! — грозит ему пальцем Дмитриев: — у нас тут политическое мероприятие на носу, а ты мне саботаж устраиваешь! Запиши — прапорщика Вознесенскую назначить на боевое дежурство на пост ВОС-15 на все… на всю неделю! Потом пусть в кадрах сразу отпуск ей дадут, на Черное Море или откуда она там…

— Она с Прибалтики, тащ подполковник! Только там такие натуральные блондинки водятся! И с такими вот…

— А ну руки убери от своей груди, ты же советский офицер, Соловейчик! — шипит на него Дмитриев, испытывая жгучее желание надавать Соловейчику подзатыльников и пинков прямо под бетонной аркой выхода из спортивного комплекса «Олимп». Зал за его спиной затихает. Дмитриев оборачивается. Все смотрят наверх, и он тоже — смотрит наверх. Находит взглядом третий мяч, вбитый в перекрытие потолка.

— Запиши. — говорит он, не отрывая взгляда от потолка: — два автобуса. И команду нашу по волейболу тоже пусть соберут… да, точно. Два автобуса.

— Два автобуса… не бронированные гробы… команду…

— И банкет вдвое увеличить… и пресса, нам нужна пресса.

— «Красную Звезду» оповестить? Павлов сейчас как раз в Праге, он из «У Костров» не вылезает уже неделю как, синий как стекло, кривой как турецкая сабля, тащ подполковник! И бабу какую-то себе завел, страшная — жуть! И в очках. Но политически подкованная, в прошлый раз как я видел — «Интернационал» хором пели…

— Тащи его сюда, чтобы завтра был трезвый и без бабы, а то уедет на Большую Землю с волчьим билетом и хрен ему, а не заграничные командировки. — Дмитриев задумывается: — но этого мало. Нужна еще большая пресса, а не армейская… Соловейчик!

— Так точно, тащ подполковник!

— Сходи в комментаторскую будочку и с комментаторами поговори, нам нужна чешская пресса. С Магдой из Lidové Noviny я и сам поговорю, но нам еще кто-то нужен… — он вглядывается в потолок, потом опускает взгляд вниз, туда, где игроки обеих команд смешались на площадке. Бросил взгляд в сторону, так и есть, Виктор Федорович поднимается с места, ищет его взглядом.

— Держись за мной. — приказывает он Соловейчику: — и все записывай! Память у тебя дырявая, а бумага слово держит!

— Па-мять… ды-ря-вая… — высунув язык от усердия выводит Соловейчик. Дмитриев только глаза закатывает. Торопится к Ермакову.

— Петруха, ну ты видел! — хлопает его по плечу генерал: — ай, какие молодцы девчата! Пошли с тренером поговорим, а то его сейчас комитетчик загнобит… нехорошо. И что бы такое придумать, а? Хорошо сыграли, просто праздник какой-то… но…

— Может к нам их пригласить? На банкет? Как обычно — на дальний водный полигон и экскурсию?

— А точно! Так и сделаем! Это я молодец, что придумал! — радуется генерал: — ты там распорядись, Петруха, чтобы значит…

— Иванишвили, вино и шашлык.

— Да! И…

— Белые скатерти, дом офицеров, дальний полигон. Уже.

— Угу… и это…

— Актеров из Москвы задержат, пусть еще концерт дадут.

— В точку. Ладно, пошли, тренера выручать, а то он парень молодой, задавит его этот шнырь… — генерал грузно двинулся вниз по ступенькам.

— Особист. — говорит Соловейчик за спиной у Дмитриева: — такие они все сволочи, тащ подполковник. Помните того шныря что приезжал с делегацией по культурному обмену? Как он в газгольдер упал и…

— Отставить, Соловейчик.

— Есть отставить, тащ подполковник! Я же только хотел…

— И он не особист, а комитетчик.

— Все равно шнырь, тащ подполковник.

— … запиши — гостиницу им продлить и с комитетом по спорту созвониться, мы их тут на несколько… на три дня, нет пиши сразу на неделю оставим. Пусть девчонки по Праге погуляют. А с комитетчиком я сейчас поговорю. — и он ускоряет шаг, догоняя генерала Ермакова как раз в момент как тот пожимает руку тренеру команды.

— … так что приглашаем всех к нам! Так сказать, гостеприимство Центральной Группы Войск! — разводит руками генерал. Дмитриев вздыхает. Смотрит как Ермаков вытирает ноги об комитетчика и уходит в закат. Выдвигается вслед за ним и встает перед тренером.

— Виктор Федорович имел в виду не прямо сегодня. — успокаивает он молодого парня в синей мастерке: — он понимает, что вы устали. Сегодня можете отдохнуть, нам все равно нужно время и с чешской стороной договориться.

— Но… у нас билеты на завтра уже и… — говорит парень, но Дмитриев перебивает его.

— Не переживайте, — говорит он: — все уладим. Здесь, в ЦГВ слово Виктор Федоровича все решает. С комитетом договоримся… с обеими комитетами. Гостиницу вам продлим. Скажем… недельку, а? Не хотели бы ваши девочки недельку по Праге погулять? День-два, само собой разумеется, у нас, но потом… мы и купоны вам подарим и грамоту выпишем благодарственную. А если согласитесь товарищеский матч без счета сыграть… так, чтобы класс продемонстрировать — в долгу не останемся.

— Ну, если так вопрос ставить… — тренер разводит руками: — какие могут быть возражения, тащ подполковник?

— О, наш человек. — кивает Дмитриев: — служил? Сразу видно.