Град на холме - Дмитрий Чайка

населения благожелательный, почти спортивный интерес. Сознание язычника устроено просто: какой бог дает больше, тому и молимся. И то, что я расправился с друидами, обладавшими в землях Кельтики почти безраздельной властью, и остался после этого жив, только свидетельствовало в мою пользу. Такой вот вывих сознания, для моих дальнейших планов не подходивший абсолютно. Интересно, как иудаизм, христианство и ислам с этим вывихом справились? Этого я решительно не понимаю, а интеллекта, чтобы понять, мне явно не хватает. Я в прошлой жизни совсем не по церковной линии двигался.

— Слушайте меня, люди! — заорал я. — Именем Единого бога предлагаю вам мир. Опустите оружие, дайте дань и заложников и встаньте рядом с нами. Мы пойдем на восток, покоряя народы до самого моря. Если не покоритесь, погибнете. Запомните, люди! Те, кто захочет сдаться, пусть воткнет свое копье в землю, сядет рядом и положит руки на голову. Я обещаю сдавшимся жизнь. Даю вам время подумать. Думайте столько, сколько нужно, чтобы закипеть котлу на большом костре.

— Мы будем воевать! — заорал рикс добуннов, разодетый в позолоченные доспехи. — Если ты не трус, бейся со мной!

— Я уже сразил своей рукой трех риксов, — со скукой ответил я. — Мне больше нечего доказывать этим людям. Прощай, глупец. Ты не увидишь сегодняшнего заката.

Я немного постоял в ряду своих воинов, прикидывая, успеет за это время закипеть на костре котелок или не успеет, но добунны пошли первыми. Заревели карниксы, заорали самые отбитые с обеих сторон, а когда они подошли на сотню шагов, мои пушки выплюнули картечь. Причем они ее выплюнули точно в центр, где собралась в ударный кулак вся дружина рикса и большая часть добуннской знати.

— Стрелки! — дал я команду, и над полем раздался стук барабана.

— Патрон скуси, патрон скуси, — напевали в такт сигналу усатые мужики в алых рубахах. На их запястьях позвякивают серебряные браслеты, а в ушах покачиваются золотые серьги. А ведь раньше только богатые всадники позволяли себе такую роскошь.

Два залпа полутора сотен ружей смели остатки дружины, разорвав вражеское войско напополам. Только вот оно слишком большое было. На флангах понятия не имели, что происходит в центре, да и тамошняя знать уцелела. Добунны с отчаянием обреченных бросились на таких же кельтов, как и они сами, не понимая, что в прореху центра уже сочится конница, которая вот-вот зайдет им в тыл. Сначала отряд тяжеловооруженной кавалерии растоптал тех, кто случайно уцелел, а потом туда потекли гусары, которые прицельно выбили всю знать, ориентируясь на одежду и доспехи. Пехота, набранная по деревням, отбегала подальше, втыкала копье в землю, садилась и закрывала голову руками. Кельтская ярость прошла, наступило отрезвление.

— Сколько мы убили? — спросил я сам себя, глядя, как монолитный строй распадается на крошечные очаги сопротивления, которые затухали один за другим. — Ну, пусть пятьсот человек. Остальные сейчас вытрут сопли, признают непонимание текущего момента, свалят все на покойного рикса, а потом попросятся пойти вместе со мной грабить соседей. Мама дорогая! Да чем же я их всех кормить буду! На Альбионе обычная война напоминает по масштабам драку на деревенской дискотеке. Не бывает здесь таких армий. Значит, пойдем по левому берегу Темзы, а потом, когда дойдем до моря, повернем на север, заглянув к иценам и триновантам. А уже оттуда я вернусь назад, отпилив себе лучшую половину Альбиона. Земли на северо-западе — так себе, не нужны пока. И Шотландия с Уэльсом не нужны тоже. Потом заберу, если руки дойдут.

— Игемон! — ко мне подскакал Акко. — Старейшины готовы дать заложников и дань. Говорят, что воевать не хотели, им рикс приказал.

— Веди их сюда, — сказал я. — Сейчас будем делить их коров и нарезать земли казне. Корис, — повернулся я к адъютанту. — Пусть притащат вина из обоза. Это надолго.

* * *

Низенький толстячок стоял перед Эпоной, с любопытством оглядывая огромную, довольно-таки бестолковую избу, служившую дворцом здешней царственной семье. Судя по лицу гостя, он был крайне разочарован, но виду старался не показывать, потому что плыл сюда целый месяц, да еще и семьей. Деваться ему и таким, как он, приплывшим в новую жизнь, все равно некуда.

— Меня зовут Деметрий, сиятельная госпожа, — склонился он. — Я управлял имениями в Ливии последние пятнадцать лет. Раньше этим занимался мой отец, а до него — дед.

— Почему ты приплыл сюда? — спросила его Эпона.

— Деньги! — развел руками толстячок. — Проклятые деньги, госпожа. Имение, в котором я служил, отошло к казне. Мне сказали, что мой хозяин умышлял зло против нашего светлого ванакса, да продлятся годы его. Может, оно и так, да только я об этом не знал ничего. Я ведь хозяина всего два раза в жизни и видел. Он же в Сиракузах жил, а я в карфагенском имении.

— Тебя не оставили, когда имение отошло к казне? — удивленно посмотрела на него Эпона, и гость с тоской покачал головой.

— Как приблудного пса выбросили, госпожа, — ответил он. — Не поверите, уезжал оттуда, и сердце кровью обливалось. Я ведь родился там. Каждую оливу знаю и каждую лозу. Обидно до слез.

— Возьмешься управлять имениями теарха Бренна, господина этой земли? — испытующе посмотрел на него Эпона.

— Возьмусь, госпожа, — ответил Деметрий. — Но я должен предупредить, что пока не знаю здешнего солнца и почв. Потребуется время, чтобы понять самые простые вещи. Я уже слышал, что на западе вашей земли репу укрывают от ветра валами. Это очень остроумно, сиятельная. Я еще не встречался с таким. Много ли у вас земли?

— Земли много, — сказала Эпона. — Наш господин считает, что давать крестьянам маленькие клочки и требовать с них оброк зерном невыгодно. Он хочет завести крупные хозяйства, куда передаст быков, коров и лошадей. И припишет к каждому несколько десятков семей.

— Господин совершенно прав, сиятельная, — расцвел в улыбке Деметрий. — Именно так и нужно вести дела. Крестьянам не по карману тяжелый плуг и тягловый скот. Поэтому и навоз накапливать они тоже не могут. Урожайность с такого участка будет ниже на треть, и там, где можно было бы хорошо зарабатывать, продавая масло и вино, крестьянину едва хватает на прокорм.

— У меня в библиотеке есть трактат ученейшего ботаника Гиппокоонта, времен первого Сияния, — гордо произнесла Эпона.

— Неплохая вещица,