Деньги не пахнут 11 - Константин Владимирович Ежов

— СРБ и СОЭ немного повышены, но это может быть обычная простуда или стресс. В общем анализе крови — лёгкая анемия, ничего критичного…

Формально всё ещё укладывался в норму. Но спокойнее от этого не становилось.

— Слишком рано… анализы просто могут не видеть проблему.

Как при онкологии на самом старте — когда изменения уже идут, но настолько микроскопические, что аппаратура их не ловит.

— Может, биопсия?

Болезнь Кастлемана обычно подтверждают именно так — через лимфоузлы. Я и этот вариант прокрутил в голове.

— Но и она, скорее всего, покажет чисто.

Узлы не увеличены, воспаление пока в пределах допустимого. Ни один тест не мог дать стопроцентного ответа. Тогда сменил тактику.

* * *

— Шон, познакомься, это Кайл.

Попросту начал встречаться с другими пациентами. В клиническом испытании рапамицина участвовали сто сорок два человека. Никто из них ещё не попадал в больницу из-за приступов, но многие приходили на плановые осмотры. С ними задавал всего один вопрос.

— До начала приступов… или до того, как болезнь проявилась в полную силу, вы чувствовали что-нибудь странное? Меня интересуют возможные ранние симптомы.

Слово «симптомы» было ключевым. Если их ощущения совпадут с моими…

— Была какая-то мутность в голове, будто при анемии. Сосредоточиться тяжело.

— Я стал слишком чувствительным… раздражительным, всё резало слух.

— Сердце колотилось без причины. Врачи сказали, что всё нормально, и отправили к психиатру.

Почти точное попадание. Но я всё ещё не спешил делать выводы. Анемия, перепады настроения, тахикардия — всё это могло быть чем угодно.

И тогда прозвучало то, что заставило меня насторожиться.

— А ещё я сильно потел по ночам. Это было… странно.

— Потел?

— Да. Иногда просыпался в насквозь мокрых простынях. Это может быть связано?

Ночные поты. Редкий признак. И главное — именно то, что произошло со мной этим утром.

«Но и этого всё ещё мало.»

Потому расширил круг. С помощью Фонда Кастлемана получил список пациентов по всей стране и начал обзванивать их одного за другим. Голоса в трубке были разными — усталыми, спокойными, настороженными. Но итог оказался пугающе однозначным.

Более девяноста процентов. Почти все рассказывали о тех же ранних ощущениях, которые переживал сейчас. Раньше они не придавали этому значения. Сотня совпадений — это уже не случайность.

Но был один симптом, которого не было ни у кого.

— Вы когда-нибудь чувствовали боль?

— Боль?

— Резкую, режущую… будто изнутри вырезают орган…

— Нет. Ничего подобного.

Все отвечали уверенно. Значит, эта боль была только моей.

— Выходит… правдой оказались оба варианта.

Мои симптомы имели две причины. Начало болезни — и предупреждение. Тревога, одышка, ночные поты были ранними признаками запуска заболевания. Вероятность того, что оно уже развилось, была крайне высокой.

А вот боль, возникавшая каждый раз, когда я тратил деньги… это было иное. Предостережение, послание от собственного тела, от клеток. И смысл у него был предельно ясен.

Не трать. Но всё равно не понимал.

«Финансово более чем стабилен…»

С самого начала регрессии заложил бюджет на десять циклов клинических испытаний. И до сих пор не израсходовал даже десятой части. Лечение по принципу «русской рулетки» обходилось недорого — использовались уже существующие препараты вне прямых показаний. Никаких затрат на разработку, исследования и производство с нуля.

Денег было более чем достаточно. И всё же мои клетки упрямо требовали экономии, словно от этого зависела сама жизнь.

«Почему?»

Ответ пришёл через два дня — сухим письмом, упавшим в почтовый ящик поздно ночью. Экран ноутбука холодно светился в темноте комнаты, вентилятор едва слышно гудел, а за окном шуршал редкий ночной дождь. Письмо было от Quantum Genome.

Quantum Genome — тот самый стартап, которому поручил разобрать гены Майло до последнего нуклеотида. И велел им присылать любые новые данные сразу, без задержек, без фильтров.

И вот отчёт наконец появился.

— По всей фолликулярной зоне лимфатических узлов выявлен устойчивый паттерн отсутствия экспрессии…

На этот раз речь шла не об избыточной активности генов. Всё было куда страшнее. Обнаружилось полное молчание. Те гены, которые у здорового человека обязаны работать, у Майло были словно выжжены тишиной.

Имя гена проступило на экране, будто приговор.

— WFOXO3A. Экспрессия не зафиксирована ни в одном из исследованных участков…

Я замер.

Это название было мне хорошо знакомо. Его часто называли «геном долголетия», он мелькал в исследованиях, обзорах, докладах, будто старая легенда, кочующая из статьи в статью.

«И он всплывает именно здесь?»

WFOXO3A выполнял сразу несколько ключевых функций. Он защищал клетки от окислительного стресса, латал повреждения ДНК, замедлял клеточное старение. Но сейчас важнее было другое.

«WFOXO3A подавляет аномальное размножение клеток и запускает механизмы их запрограммированной гибели.»

Вот оно.

Последний тормоз.

Раковые клетки, сбесившиеся иммунные клетки, любые структуры, выходящие из-под контроля — стоило им подать сигнал «что-то не так», и WFOXO3A без эмоций обрывал цепь, останавливал процесс, уничтожал угрозу.

Но у Майло этого тормоза не существовало.

Не ослаблен. Не подавлен частично. Полностью выключен. Абсолютная тишина, словно рубильник был навсегда сорван с панели.

«Если это и есть истинная причина болезни Кастлемана…»

В тот момент пазл, не складывавшийся десятилетиями, вдруг щёлкнул и встал на место. Дело было не в том, что кто-то нажал «кнопку безумия». Проблема оказалась куда прозаичнее и страшнее — сломался стоп-кран.

Если так, решение казалось до смешного простым. Нужно всего лишь вернуть этот тормоз на место. Запустить WFOXO3A снова — и цепная реакция остановится.

И уже почти выдохнул… и тут же нахмурился.

«Если конечно ничего не путаю…»

Тут же открыл научные публикации, одну за другой, листая их, чувствуя, как под пальцами остывает клавиатура.

«Экзогенная активация WFOXO3A в клинических условиях на данный момент считается невозможной с учётом существующих технологий доставки и дизайна препаратов…»

Вот и всё.

Прямо сейчас — нигде в мире — не существовало лекарства, способного включить WFOXO3A искусственно. Ни прототипа, ни экспериментальной методики. Пустота.

Тайна болезни наконец раскрылась… но за ней открылась ещё более холодная бездна. Но именно в этот момент суть проблемы перевернулась с ног на голову. До сих пор вся борьба напоминала беспомощное метание в густом тумане — мы воевали с неопределённостью, наугад подбирая препараты, не понимая ни цели, ни механизма. Это было не лечение, а игра в рулетку с судьбой, где ставка всегда одна — жизнь.

Теперь всё изменилось. Туман рассеялся, воздух стал прозрачным и холодным, а цель — пугающе чёткой. Потому