Справедливость для всех - Игорь Николаев

— Мне страшно, — сказал Артиго без перехода, тихо и глядя в пол стеклянным взглядом.

— Мне тоже, — так же тихо постаралась ободрить его женщина.

— Ты не понимаешь, — мальчик слегка повертел головой на тонкой цыплячьей шее.

— Да, наверное, — согласилась Елена.

Подушка была удобной, вставать не хотелось. Почему-то слегка заныло усеченное ухо.

— Я сын моей семьи. Кавалер, и потомок людей чести в десятках поколений, — глухо промолвил Готдуа, уставившись в пустоту. — Война это наш хлеб, вино и воздух.

Елена сочла за лучшее промолчать и слушать. Решение оказалось правильным.

— Но я боюсь, — прошептал Артиго. — Я ужасно боюсь.

— Как давно? — решила уточнить Елена, убедившись, что не перебьет сюзерена.

— После того как Раньян убил тех… ну, когда я… от вас… — парень с явной неловкостью, даже стыдом вспоминал ту ночь, когда наивно бежал под защиту врагов и вынудил бретера во второй раз биться сразу против нескольких. Второй и не последний.

Он помолчал, мрачно сопя, как обычный сердитый подросток.

— А потом… с каждым разом… — с расстановкой произнес мальчик. — Становилось хуже и хуже. Теперь у меня дрожат руки от одной лишь мысли о кровопролитии. И… совсем…

Он вновь замолчал. Елена отлично его понимала и хорошо помнила мокрые штаны императора после боя за деревню. Понимала также и то, что хватит лишь послова, призрачного намека, и Артиго не забудет. Не забудет и никогда не простит.

— Я вижу собственную погибель, — выдавил сквозь зубы мальчик. — Не предвидение, нет. Мысли, которые не в силах обуздать. Бесчисленные смерти от всех возможных причин. И… в сердце моем поселился ужас. Достаточно лишь представить каплю крови, не то, что увидеть. Ничего не могу поделать.

Только сейчас он повернул к женщине голову, посмотрел глаза в глаза. Зрачки отрока были ненормально расширены, казались черными провалами куда-то в замогильную бесконечность.

— Я Готдуа. Но я не воин. Не боец. Как же мне вести за собой людей на смерть, если… если с рассвета все съеденное и выпитое…

Он вновь умолк, и Елена вздрогнула, так жутко исказилось костлявое лицо юного дворянина.

— Я неполноценный, — буквально прохрипел Артиго, и страшно было слышать вполне взрослые интонации от мальчишки, которому и четырнадцати еще не исполнилось. — Я не мужчина. Я лишь половина мужа. Или того меньше.

Елена подождала — последуют ли рыдания, и не дождалась. На городской башне прозвонили часы. Они представляли собой больше элемент декора и статуса, показывая силу и богатство Фейхана. Но другого измерителя времени все равно не было, так что все ориентировались на них. Час до встречи с главарями осаждавших. Вроде бы и немного — если не брать во внимание, что сейчас придется импровизировать на коленке сеанс реабилитационной психотерапии.

— Нет, — сказала она. — Ты не полумуж. И ты вполне полноценный. Твое состояние это не ущербность и не трусость. Это беда и болезнь души. Последствия раны.

— Души? Раны?

— Да. Душа человека не вещественна. Ее нельзя пощупать, измерить. Но так же как рука и нога, она может быть уязвлена. Ее можно ранить, и… шрамы останутся навсегда. И не только шрамы.

— Как у Кадфаля? Он будет хромать до конца жизни.

— Да. Примерно так. Но у него изранено тело. А у тебя душа. Ты видел слишком много и слишком рано.

Артиго прерывисто и протяжно вздохнул. Спросил:

— В твоем… в нашем языке есть слово для такого состояния?

— Да. Но я его не помню. Это и не важно. Важно понимать, что твоя беда — не трусость. Это именно беда. Как незаживающая язва в месте, куда вонзился чужой клинок. Шрам не исчезнет. Это неприятно, и все-таки люди живут без рук и без ног. Следует принять новое состояние. И строить новую жизнь, помня, что в холод от ран будет ломить кости, поэтому надо запасти теплый шарф и плащ.

Новый вздох мальчишки.

Не спорит, подумала женщина. Это полное доверие или он просто не считает нужным оспаривать то, что кажется нелепостью для рафинированного представителя военной аристократии?

— Сегодня тебе не придется воевать, а после будем думать, как справиться с этой бедой. Как… заживить раны в душе, — пообещала она. — Главное, стоять с важным видом, пока Шапюйи будет… вещать. Самому говорить очень мало. Пусть видят приматора, который считает ниже своего достоинства даже смотреть на барона. Не то, что говорить с ним. И тем более с каким-то наемным сбродом. А если начнется… замес, братва вытащит. Мы вытащим.

— Не ты.

— Что?

— Не ты, — повторил Артиго. — Мой лекарь и фамильяр останется. Здесь, за воротами, внутри городских стен.

— С хрена бы? — искренне удивилась Елена и отреагировала соответствующе, простонародно.

— Все и всегда может пойти не так, — с абсолютной серьезностью вымолвил подросток, обсуждающий смерть и увечья как само собой разумеющееся. — Может быть все пройдет мирно. А может быть, и нет. Может быть, отобьемся. Или нет. Я верю в… братву. Но знаю и то, что вполне может случиться худшее.

Пауза. Молодой человек благочестиво сложил руки на груди, Елена увидела, что пальцы господина дрожат, и это не быстропроходящий озноб. Женщина стиснула зубы, стараясь не выдать, что заметила тремор. Артиго же закончил:

— В таком случае я хочу, чтобы остался жив, цел и на свободе тот, кто поможет. Спасет меня из плена.

— Ваше Величество слишком высоко оценивает мои таланты, — с горечью улыбнулась Елена, поневоле вспоминая лица тех, с кем свела ее судьба, и кого не было нынче в живых.

— Это мне решать, — взгляд маленького… впрочем, нет, уже не маленького, а юного Готдуа полыхнул темным огнем. — Я оцениваю твои таланты достаточно высоко. И хочу, чтобы ты осталась.

— Как пожелаете, — Елена склонила голову. — Я останусь.

* * *

Кстати, небезызвестный Константин Асмолов, он же Маккавити, рассказывал мне, что южнокорейские студенты (любящие и умеющие зарубиться по-взрослому с полицией) разрабатывали очень интересные методики применения гражданских подручных средств как импровизированного оружия. Почтенное место в этом своде навыков занимал скейтборд, а пользовались им как фехтовальной павезой, в том числе с опорой на европейские описания.

Глава 7

Причуды осадного положения

Сейчас…

Холодный ветер дергал одежду, старался прокусить шерсть. Внизу ледяной напор еще как-то сдерживали, рассеивали дома и заборы, здесь же, на вершине амбарной башни, «предгорный» мог разгуляться от всей