Речной Князь. Книга 2 - Тимофей Афаэль

Бурилом замер, не сводя с меня задумчивого взгляда. Щукарь переглянулся с Волком.

— Смерть в горшке, — медленно, пробуя слова на вкус, повторил Атаман. — Это как?

— На пальцах не растолкую. Увидишь.

— А коли пшик выйдет?

— Не выйдет. Я знаю как делать надо.

Повисла тишина. Только свеча шипела, роняя капли на доски.

Бурилом наконец коротко кивнул.

— Забирай Беса и Гнуса. Бадью тебе мужики принесут. — Он подался вперед, нависая над столом, и посмотрел мне в глаза. — Мы за эти мешки под стрелами ходили, Кормчий. Спины рвали. Смотри, чтоб оно того стоило.

— Стоило, — отрезал я, не отводя глаз. — Сварю так, что княжьим псам тошно станет. Слово.

— Слово, — Атаман усмехнулся и устало откинулся на лавку. — Лады. Твори свое дело. Поглядим к вечеру, какую смерть ты из этой грязи достанешь.

Я встал и двинулся к двери. На пороге обернулся.

— К закату пусть ватага соберется на дальней косе. Покажу, как бьет громовая глина.

— Громовая глина? — Щукарь вскинул седую бровь.

— Мое название. Глина, что бьет страшнее грома.

Я вышел на воздух, не дожидаясь расспросов. За спиной Волк что-то глухо рыкнул, Щукарь хмыкнул. Время пошло.

* * *

Гнуса я перехватил на полпути к амбарам.

— Гнус. Стой.

Он дернулся. Явно хотел юркнуть за поленницу и затеряться, но понял, что уже попался и бегать поздно. Втянув голову в худые плечи, он неохотно подошел, затравленно стреляя глазами.

— Со мной пойдешь, — сказал я веско. — Дело есть. Для всей ватаги важное.

Гнус судорожно сглотнул:

— А… чего делать-то, Ярик?

— Рабочие руки нужны. Котелок у тебя варит, да и подсобить ты не дурак. Мне в этом деле верные люди требуются. Сам же видишь, как на тебя мужики теперь смотрят, после того как мы на «Плясуне» с чужим ушкуем сцепились?

Гнус замер. Страх перед моими мутными, опасными затеями боролся в нем с простой жаждой занять в стае место покрепче. Он медленно кивнул.

— Вот и давай еще одно дело сладим, — продолжил я. — Заодно ремеслу не лишнему поучишься, да и весу среди ватажников наберешь.

— Понял, — он торопливо закивал, и в глазах вместо загнанности появился азарт. — Всё сделаю, Ярик.

— Вот и добро, — я ободряюще усмехнулся. — Пошли за Бесом.

Беса я застал возле поварни. Он опять что-то хомячил, судя по оттопыренным щекам.

— Эй, — окликнул я. — Кончай просиживать штаны. Работа есть. Грязная, вонючая и дурная.

Бес сыто рыгнул и поднялся, утирая рот рукавом, и широко улыбнулся.

— Чего делать-то будем, Кормчий?

— Вместе со смертью смерть варить. Пошли к амбару, по дороге растолкую.

Гнус икнул и вытаращился на меня с ужасом. Кажется, он уже начал жалеть, что согласился.

Из амбара мы вышли груженые, как вьючные мулы. Я тащил мешок с добытой кровью селитрой, Бес волок здоровенный котел и бадью, а Гнус пыхтел под тяжестью бочонка с серой.

Я повел их на дальнюю косу — голую полоску песка и гальки в полуверсте от Гнезда. Место выбрал не просто так. Во-первых, ветер здесь постоянно тянул, он надежно сдует будущую едкую вонь прочь от жилых срубов. А во-вторых, если я где-то просчитаюсь и эта дрянь полыхнет раньше времени, на голом песке мы просто сгорим сами, а не спалим к лешему весь деревянный самострой вместе с женщинами и детьми. Лучшего места для наших грязных дел было не сыскать.

— Скидывай добро. Разводите костер, — скомандовал я, опуская мешок на песок. — И плоских камней из воды натаскайте, чтоб котёл устойчиво встал. А ты, Гнус, бери бадью и черпай воду из реки.

Бес и Гнус переглянулись, но лишних вопросов задавать не стали. Натаскали сухого плавника, запалили огонь.

Гнус сунул нос в мой открытый мешок, принюхался и тут же отшатнулся, скривив тощую рожу:

— Ну и смердятина… Воняет как из старого нужника.

— Хуже, — согласился я. — Это навозная соль. Из этого дерьма мы сейчас смерть и слепим.

Бес недоверчиво усмехнулся, глядя то на меня, то на вонючий порошок:

— Из говна — смерть? Ну ты и голова, Кормчий!

Я развязал горловину шире и вывалил бурую массу в котел. Комья земли, прелая солома, какая-то труха — на вид дрянь дрянью. Залил речной водой и впихнул посудину в самый жар.

— Мешай давай, — я сунул Гнусу деревянную лопатку. — Чтоб к дну не прикипело.

Варево начало нагреваться, забулькало. Едкая вонь поднялась над косой — теперь к запаху нужника примешался дух тухлых яиц и кислой гари. Глаза тут же заслезились. Бес отскочил шагов на пять, натянул ворот рубахи на нос и выдал такой многоэтажный загиб, что уши завернулись.

— Вот же ядрёно варево, Ярик! — прохрипел он. — Ты нас тут самих уморить вздумал⁈ Дышать же нечем!

Я усмехнулся, утирая слезящиеся глаза грязным рукавом:

— Дыши глубже, Бес. Это запах будущей победы. Ну, или выгребной ямы, тут уж как повезет. Терпи, скоро муть сойдет.

Гнус мешал варево, позеленев от натуги и вони.

— Шабаш, — я отстранил его от огня. — Теперь моя работа.

Из-за пазухи я достал три яйца, выпрошенных у Дарьи. Надколол первое о край котла, небрежно перелил желток в скорлупу и на горячий камень его выложил. Зажарится — съедим. Белок скинул прямо в кипящую жижу.

— Ты чего творишь? — вытаращился Бес, забыв про вонь. — Яйца-то за что переводишь⁈

— Зенки разуй и гляди.

Белок упал в кипяток и тут же начал меняться. Свернулся, пошел белесыми хлопьями и начал жадно вбирать в себя всю муть. Вся та грязь, что делала селитру бурой, намертво липла к белку, поднимаясь наверх черной, как деготь, шапкой.

— Ух тыж… — выдохнул Гнус, отступая на шаг. — Колдовство…

Я промолчал. Разбил второе яйцо, затем третье. Черная шапка росла на глазах, пухла, а под ней варево стремительно светлело. Я ухватил деревянный черпак и принялся аккуратно снимать эту грязь, швыряя ее на гальку.

В котле осталась только прозрачная, чуть желтоватая вода. Старый добрый способ очистки. Объяснять этим двоим про химию белка я не собирался — пусть считают меня хоть алхимиком, хоть лешим, целее будут.

— Снимаем, — скомандовал я, после того как мы съели поджаренные желтки.

Мы втроем стащили горячий котел с огня и перелили навар в неглубокое деревянное корыто, отсеивая осадок. Жижа парила на ветру.

— И чего теперь? — шмыгнул носом Бес.

— Ждем.

Мы уселись на бревна. Солнце ползло по небу, река лениво лизала берег. Варево остывало, и на краях корыта начало твориться чудо. Сперва легла тонкая белая наледь, а следом из жижи