Промышленная революция - Денис Старый

Имя этому делу было — «Прагматическая санкция».

Этот судьбоносный документ был подписан австрийским императором много лет назад, еще до того, как у него родился, а затем трагически скончался во младенчестве первенец — долгожданный мальчик, наследник престола.

Карл и сам порой в минуты ночной меланхолии не мог точно ответить себе, почему тогда, будучи еще молодым и полным сил мужчиной, уверенным, что Господь пошлет ему множество сыновей, он вдруг подписал эту санкцию и заставил своих дипломатов с маниакальным упорством продавливать ее признание при всех дворах Европы.

А идея для консервативной Европы была поистине революционной и скандальной. Санкция жестко постановляла: если у правителя Священной Римской империи не останется прямого наследника по мужской линии, то неделимые габсбургские земли и корона должны перейти к одной из дочерей императора. И словно по злой иронии судьбы, после смерти того самого первенца, супруга рожала Карлу исключительно девочек.

Европа встретила этот документ в штыки. И если вдуматься, тем же самым англичанам или голландцам было, по большому счету, абсолютно безразлично, кто будет восседать на венском престоле — мужчина в камзоле или женщина в кринолине. Уж точно не британцам было рассуждать о женской слабости, ведь именно при королеве Елизавете Тюдор их остров взлетел к вершинам мирового могущества.

Но все хищные политические игроки Европы мгновенно сообразили другое: Прагматическая санкция, за которую так отчаянно цепляется Карл, — это идеальный, безупречный рычаг давления на императора Священной Римской империи. Идеальный ошейник.

Обещая признать или угрожая отвергнуть права его дочерей, можно было безнаказанно шантажировать Вену. Можно было навязывать Австрии кабальные торговые договоры, заставлять ее уступать территории и в целом поворачивать неповоротливую имперскую махину в ту сторону, которая была выгодна морским гегемонам.

Ну и Пруссия… Ведь это шанс, наконец, показать себя во всей красе. Зря ли Бранденбургский дом так тщательно готовится к войнам. Вот и повод.

Карл чувствовал, что задыхается в этой дипломатической удавке. От нервного напряжения у него снова нестерпимо зазудела кожа.

— Ваши предложения по Остендской компании, фельдмаршал? — император раздраженно почесал под подбородком, где под слоем пудры предательски проступили красные пятна псориаза — давнего проклятия его истощенной нервной системы. Владыка Центральной Европы устал от прелюдий, он требовал от своих министров готового решения.

Канцлер Синцендорф уже открыл было рот, чтобы предложить план изящной дипломатической капитуляции, но принц Евгений сработал на опережение, ударив так же молниеносно, как в битве при Зенте.

— Россия. Только она! — резко, словно опуская клинок, бросил Савойский, не дав канцлеру вставить ни единого слова.

От автора:

Пар и сталь. Дирижабли в небе, шагоходы на земле и твари рвущиеся из пробоев в поисках живой плоти. Новый роман от Алексея Свадковского

https://author.today/work/584241

Глава 13

Вена.

24 февраля 1725 года.

Карл замер. Синцендорф поперхнулся воздухом. Россия?

— Почему бы нам не выступить вместе с русскими на паях? — глаза полководца горели фанатичным огнем стратега, увидевшего брешь во вражеской обороне. — Сделать эту компанию совместным предприятием! Ваше Величество, царь Петр построил флот, Россия — это уже могущественная морская держава с выходом на Балтику. Им нужны рынки, им нужен статус. Да они всеми руками и зубами вцепятся в возможность легально участвовать в прибылях Остендской компании и базировать свои торговые суда в наших Нидерландах! Пусть англичане попробуют топить корабли, на мачтах которых рядом с нашим орлом будет развеваться еще и русский Андреевский крест! Петру хватит непредсказуемости и азарта начать с Англией войну на земле.

Это был невероятно дерзкий гамбит, способный перевернуть всю шахматную доску европейской политики.

Ответ, брошенный Савойским с резкостью обнаженного клинка, выбил канцлера из равновесия. Синцендорф, забыв об этикете, резко подался вперед, едва не вскочив со своего венецианского кресла. Его лицо, обычно скрытое под маской непроницаемой дипломатической вежливости, пошло некрасивыми красными пятнами. Он попытался принять максимально грозный вид, вперив яростный взгляд в прославленного полководца.

— Кто бы сомневался, принц… — ядовито, растягивая гласные, процедил канцлер. — У вас в последнее время наблюдается какая-то нездоровая любовь к этим восточным варварам. Может быть, именно в этой вашей… привязанности к грубой солдатской силе России и кроется причина того, что у вас до сих пор никак не получается завести собственную семью?

Воздух в кабинете мгновенно заледенел. Синцендорф перешел не просто красную черту — он шагнул за край пропасти.

Глаза Евгения Савойского потемнели, превратившись в два черных провала. Рука в перчатке инстинктивно дернулась к левому боку, где в полевых условиях всегда висела шпага.

— Еще одно слово об этом… — прошипел грозный австрийский воитель так тихо, что этот шепот показался страшнее грохота мортир, — … еще один звук, господин канцлер, и я прямо здесь вылью на вас столько помоев и достану на свет столько вашего грязного белья, что вам не останется ничего иного, кроме как принять мой вызов на дуэль. А стреляю я, поверьте, так же хорошо, как командую пехотой. Фехтовать же вы умеете на уровне кочегара, расправляемого поленья в камине.

— Господа, вы забываетесь оба! — громоподобный, тяжелый, как падающая могильная плита, рык Карла VI сотряс стены кабинета. Император ударил кулаком по столу, мгновенно включая режим абсолютного монарха. — Я не потерплю трактирных склок в своем присутствии!

Савойский замер, тяжело дыша. Он еще несколько секунд буквально сверлил побледневшего канцлера полным нескрываемой ненависти взглядом. Затем, словно по щелчку невидимого тумблера, криво усмехнулся, всем своим видом показывая, что это была лишь секундная вспышка, ничего не значащая игра нервов, и небрежно откинулся на спинку кресла.

Но внутри у принца всё кипело. Слова Синцендорфа ударили в самое больное место. Савойскому действительно приходилось постоянно, с холодной яростью отбиваться от мерзких, ползучих слухов, ядовитой змеей вьющихся вокруг его личной жизни при всех дворах Европы. Чтобы пресечь шепотки за спиной, он, переступая через себя, даже пробовал закрутить несколько интрижек с блестящими замужними дамами — благо в нынешней куртуазной Европе это считалось скорее признаком удачливости и светского блеска, нежели грехом.

Но из этого фарса ничего не вышло. И дело было вовсе не в том, что он был мужеложцем, как страстно мечтали доказать его политические враги, надеясь свалить любимца императора. Нет. Просто женщины, да и люди в целом, его не интересовали в этом смысле.

Он был женат на войне, обручен с государственными интересами и влюблен лишь в стратегию. Природа почему-то обделила его теми первобытными, сжигающими разум вожделенными эмоциями, которые влекут