Промышленная революция - Денис Старый

— О да, Ваше Величество. Совсем не сложно поймать гениальную мысль, если она является единственно верной в сложившейся диспозиции, — не преминул льстиво склонить голову Синцендорф, хотя глаза его лихорадочно блестели от азарта интриги. — Если мы прямо сейчас втянем Россию в дела Остендской компании в наших Нидерландах, мы бросим царю золотую кость! Океанские барыши, борьба с англичанами за морские пути — всё это потребует колоссальных усилий. Тем самым мы сможем надолго отвлечь русского императора от южных рубежей и других грандиозных планов. А чтобы Петр уж точно увяз надолго… было бы весьма неплохо нам негласно, через третьи руки, немного укрепить Персию. Подкинуть персам золота и ружей, чтобы русским было чем заняться на Каспии.

— Но это уже слишком! — резко подался вперед принц Евгений Савойский. В эту секунду он действительно выглядел как единственный верный друг России в этом змеином гнезде, хотя им руководил исключительно холодный военный прагматизм. — Сколько же можно играть в эти грязные, мелочные игры с Петербургом⁈ Разве нам не нужно бросить все силы на то, чтобы прямо сейчас сделать Россию нашим железным, безоговорочным союзником в той неизбежной будущей войне, которая вспыхнет за вашу Прагматическую санкцию⁈

При упоминании этих двух слов император Карл болезненно поежился. Его тяжелая нижняя челюсть дернулась, отчего и без того не самое симпатичное лицо монарха откровенно перекосило. Прагматическая санкция была его главной болью, его незаживающей раной, заставляющей монарха унижаться перед половиной Европы ради дочерей. Одно лишь упоминание этого документа действовало на Карла как удар хлыстом.

Но он быстро взял себя в руки.

— Позовите ко мне русского посла! — властно приказал Император, выпрямляясь в кресле. — Мы передадим через него личное послание для русского царя. Пригласим его к большому разговору. Пусть высылает в Вену кого-нибудь из своих самых доверенных и зубастых дипломатов. А чтобы с самого начала смягчить сердце этому русскому медведю… я соглашусь на то, чтобы в преамбуле послания, весьма завуалированно, но всё же прозвучали наши искренние сожаления и извинения за ту давнюю историю с его беглым сыном Алексеем.

Услышав это, суровый Евгений Савойский расцвел в скупой, но искренней улыбке. Признать ошибку ради стратегического союза — это был поступок, достойный великого монарха.

Странно, но и Филипп Людвиг фон Синцендорф выглядел не менее довольным. Глаза канцлера торжествующе блестели.

Оба высших сановника Империи сегодня одержали победу. Заключить всеобъемлющий, мощный договор с Россией было теперь главной, осязаемой целью для них обоих. Вот только принц Евгений мечтал с помощью русских гренадеров раздавить Пруссию и защитить династию Габсбургов, а изворотливый канцлер надеялся использовать русские линейные корабли как таран против английского флота, чтобы спасти свои дивиденды.

Цель была одна. Но пропасть между мотивами этих людей оставалась непреодолимой. Камнем преткновения оставался только лишь османский вопрос. Но его решили оставить на после. В конце-концов, но Петр пока не начал даже подготовку к такой войне. Может поражение в Прутском походе и вовсе выбило из русского царя мысль, что с турками можно воевать и побеждать.

* * *

Стрельня.

27 февраля 1725 года

Крик, гам, пронзительный женский визг, звон вдребезги бьющегося венецианского фарфора и тяжелый грохот опрокинутого дубового стола. Я, казалось, видал на своем веку всякое, но когда сквозь этот первобытный гвалт раздался омерзительный, сухой треск рвущихся с корнем волос, меня аж передернуло. Этот звук был мне изрядно неприятен, он отдавал какой-то базарной, звериной дикостью.

— Гвардейцы! Разнять ведьм! — рявкнул я так, что жалобно задребезжали стекла в высоких окнах.

Две фурии. Две государыни. Одна — изрядно располневшая, тяжело дышащая, с разорванным кружевом на некогда безупречном лифе. Другая — иссохшая, костлявая, на вид настолько потрепанная безжалостной жизнью, что иных, право слово, краше в гроб кладут.

Но именно в этот момент я вдруг увидел в глазах Евдокии такую яростную искру, такую глубинную, темную страсть и жажду, которых прежний Петр Алексеевич в ней в упор не замечал. Возможно, именно эта его слепота и стала одной из главных причин того, что они так быстро перестали ладить друг с другом, отгородившись стеной глухого раздражения.

Другая женщина — Екатерина — тяжело дыша, затравленным зверем смотрела снизу вверх. И смотрела она прежде всего на меня. Не как гордая правительница половины мира, а как забитый котенок, которого незаслуженно пнули тяжелым сапогом. И теперь это потрёпанное, взъерошенное создание жалко заглядывало в глаза хозяину, ожидая, что его непременно погладят по ушибленному месту и нальют молочка. Смолы распеканой ей, а не молока!

— Стервы растрепанные… что одна, что другая, — зло пробурчал я себе под нос, с трудом подавляя желание приказать высечь обеих прямо здесь, на осколках сервиза.

Евдокия Лопухина выставила мне условие, при котором она соглашалась остудить свой гнев и хотя бы попытаться начать работать на благо Отечества. Такое условие, исполнить которое мне было даже забавно.

Правда, не преминула гордо плюнуть ядом: пообещала, что в каждой своей молитве проклинала меня и будет проклинать впредь до самой своей смерти. Ну и ладно. Пусть. Дело чтобы делала и работала на империю. Но главным ее требованием была эта встреча с Екатериной. Очная ставка.

Евдокия хотела посмотреть в глаза своей преемнице, чтобы прямо обвинить ее в смерти нашего первенца — царевича Алексея. Она кричала, брызжа слюной, что если бы не эта «чухонская портомоя», если бы Екатерина не расчищала по трупам дорогу к трону Российской империи для своих собственных выродков, то жил бы ее Алешенька! Что это она, мачеха, хитростью одурила его, заставила наделать тех самых непростительных глупостей…

И ведь, если смотреть правде в глаза, по большей части так оно и было. Интриги, нашептывания, аккуратно подброшенные доносы — эта невидимая паутина сплела петлю на шее наследника. Вот только бывшая царица в своем слепом, выжигающем душу материнском горе не желала добавлять, что и самому Петру Алексеевичу в голову смогли вложить немало параноидальных мыслей и откровенной лжи. Впрочем, это нисколько не оправдывало императора.

Государь обязан быть умнее, прозорливее, он должен смотреть сквозь лесть и наветы. И уж тем более, ни при каких обстоятельствах нельзя допускать того, чтобы проливалась царская кровь. Какая бы она ни была — пусть даже отравленная неповиновением, пусть даже смешанная с дегтем предательства. Цареубийство — это проклятие, смыть которое почти невозможно.

А ведь сегодня я собирался поехать в Стрельну и только проведать свою младшую дочь, Наташеньку. Да что там проведать — по сути, заново познакомиться с ней. Прежний император почти