Одержимость Старшего - Яра Бах

Сэм кивнул и вышел.

Я мог подняться уже на следующий день. Хоть чёрная кровь Лии всё ещё давала о себе знать, и силы возвращались довольно медленно, но я умел терпеть и действовать через боль.

Однако, пролежал в постели полные две недели. Просто потому что не видел смысла вставать.

Моя стая была в порядке. Враги уничтожены. Кроу мёртв, большая часть волков его ближайшего круга полегла там же, на поляне с ритуальным кругом. А остальные кланы не осмелились бы напасть на нас.

Территория расширилась, бизнес процветал.

Но рядом не было Лии.

Она не хотела, чтобы я её искал. И я уважал этот выбор. Даже если он разрывал меня изнутри.

За окном сменяли друг друга дни. Дожди не прекращались, смывая желтую листву и окрашивая все вокруг в непритязательный коричневый. Луна убывала, росла, снова убывала. Я смотрел на неё из окна и считал ночи.

Сэм заходил каждый день. Приносил отчёты, еду, новости. Я слушал вполуха, кивал, отдавал распоряжения — и снова погружался в тягучую полудрёму, в которой она возвращалась ко мне.

Белая. Чистая. Смеющаяся. А потом — чёрная, с багряными искрами на шерсти, но всё равно моя.

Я просыпался в пустой постели и смотрел в потолок.

И ждал.

На пятнадцатый день я поднялся.

Ноги дрожали, в боку саднило, дыхание сбивалось. Врачи, заглянувшие утром, говорили о подозрительно медленном восстановлении, просили поберечь себя, но я заткнул их одним взглядом.

Сэм, видимо, услышав шорох, подорвался ко мне.

— Куда собрался?

— В ее комнату.

Сэм медлил, но все же высказался.

— Слишком предсказуемо. Ты своим безрассудным поведением настроил против неё всю стаю. Наши волки видят в ней только угрозу.

— ПУСТЬ ТОЛЬКО ПОСМЕЮТ! — я вдавил Сэма в стену, перекрыв предплечьем дыхание.

Я видел испуг на дне радужки, никогда еще я не угрожал ему физически, обычно все заканчивалось словесными перепалками.

Друг постучал ладонью по стене, это был наш сигнал во время спаррингов, равносильно: «Хватит». Я нехотя ослабил хватку.

— Послать бы тебя в далекое пешее. Но я не буйный психопат и не злопамятный, как некоторые.

— Я втащу тебе, клянусь, — рыкнул я.

— Ладно, так и быть сжалюсь над больным. Держи. Нашел на утро после исчезновения твоей возлюбленной, — похлопав меня по плечу, Сэм пошел дальше по коридору.

Сложенный в несколько раз клочок бумаги пах ею. Я не решился развернуть его вот так, сразу.

Её комната была закрыта уже больше двух недель. Я толкнул тяжёлую створку и вошёл внутрь.

Воздух здесь стоял спёртый, неподвижный. Пыль тонким слоем лежала на тумбочке, на подоконнике, на корешках книг. Но сквозь эту затхлость пробивался её запах.

Не лесные фиалки после грозы, от которого мой волк вставал на дыбы шесть лет назад. Другой. Тёмный, мрачный, с нотками гари, старой боли и чёрной крови, которая теперь текла в её жилах.

Для любого другого оборотня этот запах был бы отталкивающим, почти враждебным. Он кричал об опасности, о проклятии, о смерти. Но для меня... для меня она всегда пахла нектаром, от которого я пьянел. Рай. Вот чем она была для меня.

И только поэтому, только из-за страха сломать её, я позволил ей уйти. Позволил сделать этот выбор.

Я медленно обошёл комнату, касаясь подушки и вдыхая полной грудью.

И тогда я решился. Присел на краешек кровати и развернул это нехитрое оригами.

«Ты снова спас меня — и снова пострадал сам. Я больше не вынесу жертв. Я не хочу быть причиной твоих ран. Я вернусь, когда смогу стоять рядом как равная — а не как угроза всей стаи. Не ищи меня».

Слова обожгли.

Не гневом — обидой. Той самой, глухой, которая не находила выхода и гнила изнутри.

Как ты могла подумать, что недостойна меня? Как?

Я сжал записку в кулаке, прижимая к груди, где под шрамами и ещё не зажившими ранами всё ещё билось сердце. Оно билось для неё. Только для неё.

Именно после этих нескольких строк я уверовал.

Она вернётся, когда будет готова.

А мне остаётся только ждать. Снова.

* * *

Я бездействовал сам и не послал других волков по следу. Я просто встал, вышел из комнаты и продолжить жить.

Бизнес, стая, переговоры, отчёты. Я нагружал себя так, чтобы к вечеру не оставалось сил даже на мысли о Лие. По истечению еще пары недель, я делегировал основные обязанности по управлению активами своим бэтам.

В то же время отправил двоих пограничников в принудительный отпуск и велел освободить на это время коттедж. Тот самый, где мы жили вдвоём. Где я впервые почувствовал, что такое — просыпаться с мыслью о ком-то, кто лежит рядом. Где она училась оборачиваться, падая в мои объятия. Где пахло едой, которую я готовил для неё, и её смехом, который я готов был слушать вечно.

Я перебрался туда.

Даже спустя месяц я мог проследить за ней по своей территории — слабый, почти исчезнувший след тянулся к границе, а дальше обрывался.

Дни потянулись однообразной чередой.

Я вставал с рассветом, завтракал. Потом выходил в лес. Бегал волком. Проверял границы, помогал патрульным, если они натыкались на следы чужаков. Иногда охотился — не ради забавы, а потому что этого требовал зверь, так он возвращал ощущение контроля.

Снег под ногами сначала хрустел, потом становился мягче, потом превращался в грязное месиво во время оттепелей — и снова выпадал свежий, чистый. Луна проходила полный круг цикл за циклом. Холод то отпускал, то возвращался с новой силой.

А я всё ждал.

К ночи возвращался в коттедж. Разжигал камин. Сидел у огня, смотрел на пламя и думал о ней. О том, как она впервые обернулась — одна, в боли и страхе. О том, как её чёрная шерсть искрилась багряным, напитавшись ненавистью. О том, как она смотрела на меня на той поляне — сквозь слёзы, сквозь ужас.

О том, как её запах менялся, темнел, тяжелел — и как я всё равно тянулся к нему, как пьяница к вину.

Она думала, что стала проклятием. А для меня она была единственным спасением.

Каждый вечер, ровно в полночь, я выходил на крыльцо, поднимал морду к луне и звал её.

Протяжный, низкий вой разрывал тишину зимнего леса, катился над горами, над границами, туда, где она сейчас была. Я вкладывал в него всё: свою тоску,