Одержимость Старшего - Яра Бах

Я задавала вопросы — вслух, про себя, в пустоту. Зачем я здесь? Что со мной не так? Как долго это продлится? И насколько сильно Адриан ненавидит меня?

Бабушка молчала. А я металась.

Я пробовала обернуться — снова и снова. Волчица не откликалась. Я пыталась уйти пешком — лес встречал меня глухой стеной, и через несколько часов блужданий я выходила к тому же дому с другой стороны. Тогда я злилась, кричала, швыряла травы на землю. Бабушка молча собирала их и уходила в дом.

Потом наступило отчаяние. Я перестала есть, перестала выходить из комнаты, лежала на кровати и смотрела в потолок, прокручивая одну и ту же боль. Марк. Отчим. Отец. Мама.

Я ненавидела их. Ненавидела себя. Ненавидела бабушку, которая заперла меня здесь.

И ненавидела себя за то, как обошлась с Адрианом.

Она ставила еду на порог и уходила. Я не трогала. На третий день голод стал невыносимым. Я съела всё, до крошки, и ненавидела себя за эту слабость ещё сильнее.

Позже осталась только пустота.

Я делала то, что велели. Механически.

Чистила ульи, носила воду, скручивала травы. Не думая. Не чувствуя. Отстранившись.

А потом, в какой-то очередной день я перестала мучиться.

Я просто была.

Руки делали своё дело. Солнце вставало и садилось. Пчёлы гудели. Трава пахла. Я перестала бороться с этим миром и просто вошла в него.

Бабушка посмотрела на меня однажды утром и кивнула. Впервые за много недель, обратив на меня внимание. Я кивнула в ответ. И пошла собирать хворост.

Костер я разжигала каждый вечер. Это стало ритуалом — последним делом перед тем, как пойти спать. Щепки, трут, огниво. Терпение, которое давалось мне тяжелее всего.

В тот вечер ничего не предвещало перемен. Ветер щипал кожу, изо рта вырывался пар, и я сидела на корточках перед разгорающимся огнём, просто смотря на пламя.

Я не думала об Адриане. Не думала об истинности. Не пыталась обернуться. Не искала смысл.

Я просто смотрела на огонь.

На то, как он лижет поленья. Как тени пляшут на тонком слое снега. Как искры улетают в темноту и гаснут.

Тепло касалось лица. Ветер трепал волосы. Снег таял под ногами, когда я переминалась с ноги на ногу. Воздух был таким холодным, что щипало в носу, и каждый выдох выносил наружу тепло тела.

Я чувствовала всё.

Не анализировала. Не оценивала. Просто чувствовала.

И тогда, не думая, не планируя, не пытаясь что-то доказать, я протянула руку к пламени.

Просто так. Из любопытства. В качестве игры.

Палец коснулся огня.

Не было боли. Только тепло.

Всполохи обвили руку, лизнули запястье, поползли выше. Я не сопротивлялась. Не боялась. Я смотрела, как они перебираются на плечо, на грудь, как язычки пламени скользят по шее, не оставляя ожогов.

Было тепло. Спокойно. Правильно.

Я закрыла глаза.

И внутри, там, где много месяцев была только тишина, я услышала дыхание. Своё. И её.

Мы дышали в такт.

Я не пыталась её контролировать. Не искала ту нить, которой учил Адриан. Я просто позволила себе быть. Позволила ей быть. Мы просто были вместе.

Когда я открыла глаза, мир стал другим. Чётче. Ярче. Каждая снежинка, каждая увядшая травинка, каждый отблеск пламени — всё было живым, настоящим, моим.

Я поднесла руки к лицу. Кожа чистая. Но внутри было иначе. Там, где раньше метались чёрная и белая, где пульсировала боль и ненависть, теперь жило что-то спокойное. Цельное. Моё.

А потом я услышала вой.

Тоскливый, отчаянный, он разрывал тишину зимнего леса. Сердце пропустило удар.

Бабушка, которая всё это время сидела на крыльце, кряхтя поднялась и устало произнесла:

— Ну наконец-то. Он зовёт тебя каждый день. Я скоро оглохну от этого воя.

Я замерла.

Каждый день?

Я не слышала. Ни разу за все эти месяцы. Он звал, а я ничего не слышала.

А сейчас — слышу.

Вой повторился. Громче. Протяжнее. В нём не было приказа, только боль и надежда. Он звал. Искал. Ждал.

Я чувствовала его кожей, каждой клеткой, каждым вздохом.

Волчица внутри шевельнулась — мягко, без рывка. Я позвала её, и она пришла. Легко. Невесомо. Мы стали единым.

Оборот случился без боли. Без хруста. Я перетекла из человеческой кожи в звериную, как вода перетекает из одного русла в другое.

Чёрная волчица стояла на снегу, и багряные искры больше не летели с её шерсти. Она была чёрной — глубокой, бархатной, как ночное небо без просвета. Шерсть блестела, отливая синевой в свете луны, гладкая и густая. Тело больше не дрожало от напряжения. В нём была грациозность и сила, которых я никогда раньше не чувствовала.

Я подошла к бабушке. Она стояла, опираясь на клюку, и смотрела на меня с усталой, но довольной улыбкой.

Я лизнула её в морщинистую щёку. Тихо, благодарно.

— Иди, — сказала она, погладив меня по холке. — Иди к нему. Мы ещё встретимся, девочка. Чуть позже.

Я всмотрелась в её лицо, запоминая каждую морщинку, каждый лучик у глаз. А потом развернулась.

Вой прокатился над лесом снова — такой близкий, что казалось, его обладатель где-то за следующим холмом.

Я рванула вперёд. Снег взметнулся из-под лап. Ветки хлестали по бокам, но я чувствовала только радость. Только ветер, только луну над головой, только его зов, который вёл меня сквозь ночь.

Я бежала домой.

К нему.

Глава 31. Всегда

Адриан

Очередной коматоз.

Видимо, старею — регенерация протекает медленнее обычного. Я открыл глаза в своей спальне, и первое, что почувствовал — даже не боль в ещё не затянувшихся ранах, а пустоту.

Тишину там, где должно было быть её дыхание.

Ещё до того, как Сэм заговорил, я уже знал: она ушла.

— Два дня уже дрыхнешь, — сказал Сэм, потягиваясь в кресле у окна. — Ты отключился сразу после бойни. Она ушла через сутки, ночью.

Я кивнул. Не удивился. В прошлый раз я рвался, готов был броситься в самое пекло, разорвать любого, лишь бы она была в безопасности. Сейчас было иначе.

Я точно знал — это был её выбор.

Она ушла самовольно. Ушла от меня, хотя я уже не раз искупил вину. Кровью, шрамами, рискуя собственной жизнью.

В душе моего волка поселилась тоска. Не та, острая, которая рвёт когтями рёбра. Другая — глухая, тягучая, как болотная трясина. Она засасывала медленно, верно, не оставляя надежды.

— Ее комнату