Владычица Авалона - Мэрион Зиммер Брэдли

Гавен заморгал, глядя на нависающий сверху склон. Добраться до вершины нетрудно, даже если дух парит отдельно от тела. За семь лет он так часто поднимался на холм, что ноги его уже сами запомнили дорогу. Юноша сделал шаг – и ступни его увязли глубоко в почве. Еще шаг… ему казалось, он переходит вброд глубокую реку. Гавен вгляделся вперед: по склону словно бы стлался туман, пронизанный отсветами пламени… нет, сияние исходит от самой земли! Холм обрел светозарную прозрачность римского стекла. Камень, обозначивший начало подъема, обратился в огненный столп.

В точности такое же свечение исходило от его собственного тела – подобно ореолам, окружавшим жрецов. «Я не один такой! – вдруг понял Гавен. – Все сущее состоит из Света!»

Но все то, что открывалось взгляду в этом сиянии, выглядело иначе, нежели в лучах дня. Теперь Гавен видел со всей отчетливостью: извилистая тропа, так хорошо ему знакомая, вела не вокруг, но внутрь Тора. Гавен на миг испугался – что, если зрение его подведет и он окажется под землей, как в ловушке? Но это новое понимание казалось таким интересным; он не мог противиться желанию узнать, что же такое таится под священным холмом.

Гавен вдохнул поглубже – и на сей раз дым, вместо того чтобы сбить его с толку, лишь обострил его зрение. Вот она, дорога! Юноша храбро зашагал вперед.

От западной оконечности Тора дорога уводила прямо в сердце холма. Гавен осознал, что движется по широкой дуге сквозь какое-то прозрачное вещество, которое сопротивляется, как вода, и покалывает, как огонь, но не является ни тем ни другим. Ощущение такое, словно тело превратилось в жидкость, думал про себя Гавен, преодолевая очередной поворот и возвращаясь на круги своя; он скорее тек, нежели проталкивался сквозь почву, и помнил о том, кто он есть, только потому, что крепко-накрепко держался за свое светоносное тело.

Он уже подходил ко входу, но вместо того, чтобы сделать очередной виток, дорога повернула обратно, и он еще раз обогнул холм. Этот изгиб оказался длиннее предыдущего; Гавен чувствовал, что не приближается к центру, но удаляется от него. Однако та же неодолимая сила погнала его в обход холма, так близко к поверхности, что он видел запредельный мир словно бы сквозь хрустальную дымку. Он снова описал круг и вернулся в исходную точку, и наконец дорога увела его прямиком внутрь холма.

Как глубоко он зашел! Сила пульсировала в сердце Тора так мощно, что юноша с трудом стоял на ногах. Он рванулся туда, навстречу этой силе, и, прикоснувшись к преграде, в восторге ощутил, что его человеческое естество уже начинает распадаться. «Путь закрыт, – раздался голос из недр. – Твое преображение еще не завершилось».

Гавен отпрянул. Он понимал, что выбраться отсюда возможно, только идя вперед, но, поневоле удаляясь от центра, он испытывал почти непереносимую боль. Этот поворот лабиринта оказался круче прежних; юноша наконец преодолел резкий изгиб и пошатнулся – поток силы, текущий сквозь Тор, подхватил его и понес в сердце холма.

Откуда-то из-за кругов мира раздался голос:

– Пендрагон идет по Драконьей тропе…

С чем сравнить эти ощущения? С солнечным светом, что блещет на обледеневших ветвях зимнего леса; с ликующим ревом труб и трепетными переливами нот всех арф мира; само блаженство, сама красота – вот что это такое! Он был Главой Дракона, он парил в этом раскаленном добела центре мира.

Казалось, прошла вечность, времени неподвластная. Но вот ему померещилось, будто кто-то зовет его земным именем.

– Гавен… – зов доносился издалека, еле слышно: женский голос казался ему смутно знакомым. – Гавен, сын Эйлан, возвращайся к нам! Выходи из кристального грота!

«Зачем бы? – удивился он. Ведь здесь – венец всех желаний».

«Да и смогу ли я выйти?» – недоумевал Гавен, утопая в этой лучезарной красоте без конца и начала.

Но зов звучал все требовательнее, все настойчивее: он то и дело распадался на три голоса, а затем все три вновь сливались в едином хоре. Невозможно было ему противиться. На Гавена нахлынули образы красоты менее совершенной, но более настоящей. Он вспоминал вкус яблока, приятную усталость в мышцах после долгого бега, и эту незамысловатую человеческую радость – ощущение девичьей руки в своей руке.

А следом перед мысленным взором возникло и ее лицо. Шианна…

«Я должен вернуться к ней», – подумал Гавен, всматриваясь в разлитое повсюду переливчатое сияние. Но как уйти, если не видишь, куда?

«Это – испытание Воздуха, – прозвучало в памяти. – Ты должен произнести Слово Силы».

Да только никто и никогда не учил его этому слову.

В сознании замерцали обрывки древних преданий – истории, рассказанные стариком Бранносом, мудрость, ведомая бардам. Имена заключают в себе магию, вспомнил Гавен, но прежде, чем дать чему-то имя, нужно назваться самому.

– Я – сын Эйлан, дочери Бендейгида, – прошептал он и неохотно добавил: – Я – сын Гая Мацеллия Севера. – Казалось, разлитая повсюду вокруг сила выжидательно внимает. – Я бард, и воин, и друид, обученный магии. Я – дитя священного острова. – Что еще можно к тому прибавить? – Я – бритт, и я – римлянин, – и… – В памяти всплыло новое воспоминание. – Я – Сын Ста Королей… – Кажется, здесь это имело какой-то смысл: сияние переливчато замерцало, и на краткий миг проглянула дорога. Но юноша словно окаменел, не в силах стронуться с места. Он застонал, пытаясь выудить из глубин памяти еще какое-нибудь имя. Кто он такой? Кто он – здесь и сейчас?

– Я – Гавен, – произнес он, а затем, вспомнив о стихии, увлекшей его внутрь холма, добавил: – Пендрагон.

Едва прозвучало это слово, как неведомая, непостижимая сила подхватила его, стремительно повлекла по коридору света, вынесла на вершину Тора и швырнула на влажный дерн внутри круга камней.

Гавен полежал немного, оглушенно хватая ртом воздух. В ушах звенело; постепенно он осознал, что где-то вдалеке робко зачирикали птицы: еще немного, и грянет многоголосый хор, приветствуя наступление дня. Трава была мокра от росы. Юноша пошевелил пальцами… да, вот они, снова при нем! Он схватился за траву, ощущая ее упрямую силу, жадно, полной грудью впивая густой, терпкий запах сырой земли. Сердце пронзила острая боль утраты: он осознал, что снова стал всего-навсего человеком.

Кажется, вокруг него собралась целая толпа. Гавен приподнялся, протер глаза – нет, не все вернулось в привычное русло: несмотря на то, что солнце еще не встало, все были одеты светозарным ореолом. Самое яркое сияние исходило от трех