Таксист из Forbes 5 - Ник Тарасов

— Похудел ты, Геночка. — Она отстранилась, оглядела меня снизу вверх, цепко, как только бабушки умеют. — И бледный какой. Не ешь там ничего в своём Серпухове, поди. Всё на бегу.

— Ем, бабуль. Сегодня вон омлет с беконом жарил. Объедение.

— Омлет. — Она поджала губы. — Разве это еда мужику. Пойдём в дом, котлетки готовы почти.

* * *

Я успел занести из машины пакеты — продукты, гостинцы, новую упаковку «Микардиса», — и разложить всё по местам, когда с улицы донеслось рычание мотора. Я выглянул в окошко сеней. К дому, осторожно переваливаясь на колдобинах, подъехала старая тёмно-синяя «Газель» с прицепом. Фары полоснули по забору.

— Это мужики, бабуль. По крыше. Я выйду.

Из кабины выбрался сам Пётр Иванович — широкий, плотный, в брезентовой куртке, с круглым обветренным лицом и седоватой щетиной. Следом, с пассажирской стороны, вылез высокий парень, с длинными руками — этот кивнул мне коротко и отвернулся осматривать дом. А из-за кузова выскочил третий, помладше, рыжий, конопатый, и сразу заулыбался во весь рот.

— Геннадий? — Пётр Иванович протянул широкую ладонь, жёсткую, как наждак. — Жилин. Это Андрей, старшой. — Высокий снова кивнул. — А это Денис, младший. Балабол, но руки золотые.

— Очень приятно. — Я пожал руки всем троим.

Интерфейс пробежался по ним и выдал спокойную, ровную картину. У отца — плотный устойчивый коричнево-золотой фон, как у дуба, основательный. У Андрея — приглушённый ровный, человек в себе. У Дениса — лёгкий, играющий, с золотистыми искрами. Никакой лжи, никакого желания меня обуть. Мастеровые люди, пришедшие делать работу.

— Ну, показывай свои сени, — сказал Жилин. — Пока совсем не стемнело, гляну хоть вчерне.

Денис вытащил из кабины фонарь, мощный, аккумуляторный, и приставную лестницу. Пётр Иванович, кряхтя, но ловко полез наверх. Я придерживал лестницу снизу. Андрей с фонарём подсвечивал. Жилин потоптался по скату над сенями, постучал кулаком по шиферу, поддел ломиком край, цокнул языком.

— Шифер-то ещё постоял бы пару лет, не гнилой. — Голос сверху звучал глухо. — А вот обрешётка под ним — труха. Вон, гляди. — Он отковырнул кусок, посыпалась тёмная труха. — Сгнила к чёртовой матери. И стропилину одну менять надо, повело её, видишь, как горбом пошла? Вода годами текла, она и поплыла.

— Менять так менять, — сказал я. — Делайте как надо.

Жилин спустился, отряхнул колени.

— Значит, так. — Он достал из кармана огрызок карандаша, оторвал кусок картона от какой-то коробки в кузове, пристроил по диагонали на капот «Газели». Денис подсветил фонарём. — Снимаем шифер. Обрешётку под сенями всю долой, новую кладём. Стропилину одну меняем, остальные обработаем, они живые. Гидроизоляцию под низ. Сверху — металлочерепицу, в цвет основной крыше подберём, зелёную. Конёк новый. И водосток на одну сторону, чтоб с сеней тебе на голову не лило, когда выходишь.

Карандаш бегал по картону, выписывая цифры. Я смотрел через плечо. Считал он быстро, без накруток, видно было сразу — металл по реальной цене, работа по дням, ничего лишнего не приписано.

Сумма вышла разумная. Честная сумма. Я бы и за дороже не моргнул, но цеплять человека, когда он считает по совести, — последнее дело.

— Годится, — сказал я. — Без торга. Когда начнёте?

— Завтра с утра. — Жилин убрал карандаш. — Сейчас в Тулу, я уж знакомому звякнул, он базу откроет, металл и доску загрузим вечером. К восьми будем тут с материалом. За день основное сделаем, на второй — водосток, конёк, доводка. К обеду послезавтра уедем, и забудешь, что текло.

Он уже на ходу набирал кому-то — видимо, тому самому знакомому с базы, — договаривался про металл, про доску, про то, чтоб «зелёнку под старую крышу подобрали, как в прошлый раз у Михалыча». Деловой, спокойный.

Они погрузили лестницу обратно, Денис на прощание потрепал Маркиза, который тут же на него зашипел из принципа, и «Газель», рыкнув, покатилась в сгущающуюся темноту.

Я постоял, посмотрел им вслед. Хорошие мужики. Палыч плохих бы не посоветовал.

* * *

В доме было тепло, печь дышала ровным жаром, на сковороде доходили котлеты. Бабушка хлопотала у плиты, гремела ухватом, отмахивалась от моих попыток помочь.

— Сиди уж, помощник. Намотался за день, я по тебе вижу.

Котлеты с печеной картошкой были — объедение. Хрустящие, золотистые, прожаренные так, что пальчики оближешь. Я просто ел и хвалил.

— Вкусно, бабуль. Очень.

— Ешь, ешь. — Она подкладывала мне ещё. — Худой стал. На тебя глядеть больно.

Мы пили чай с её пирожками, с малиновым вареньем — не Людиным, своим, бабушкиным, из погреба. Она рассказывала деревенские новости. Что у Вали-соседки совсем разыгрался артрит, к перемене погоды стонет. Что Маркиз на той неделе притащил в дом полёвку и положил ей в тапок, паразит рыжий, гордился. Что Корниловы корову продали, тяжело стало держать.

Я слушал, кивал, иногда вставлял слово. Интерфейс молчал — рядом с бабушкой, в этом тёплом золоте, он будто сворачивался клубком и засыпал, как кот. И мне было хорошо. По-настоящему, без всякой задней мысли, просто хорошо.

— На печи спать будешь, — объявила бабушка, убирая со стола. — Я перину просушила днём, на солнышке. Тёплая будет, мягкая.

— Перина — это хорошо, — сказал я искренне.

И это правда было хорошо — на бабушкиной печи, на просушенной перине, под тихое тиканье ходиков, я, наверное, отрублюсь, как младенец.

Перед сном бабушка устроилась в новом плетёном кресле-качалке у окна, накинула на плечи шаль. Я подошёл к колонке.

— Алиса, включи бабушке сериал. Который вчера смотрели.

— Включаю, — бодро отозвалась колонка, и на телевизоре, к которому я подцепил Алису, замелькали кадры. Какой-то старый бразильский сериал, с бесконечными страстями, знойными красавцами и роковыми красавицами, дублированный голосами из девяностых. Бабушка следила за интригой с живейшим участием, охала, комментировала.

— Вот же стерва эта Лаура, — приговаривала она. — Гляди, чего удумала.

— Ага, та еще, — соглашался я, хотя половины не понимал.

Маркиз запрыгнул ей на колени, свернулся, заурчал. Бабушка качалась, гладила кота, смотрела свою Лауру, и золото её ауры заполняло всю горницу мягким ровным светом. Я сидел рядом на лавке, привалившись спиной к тёплой печной стенке, и чувствовал, как из меня по капле уходит весь накопленный за недели груз. Каспарян, Иван, три кольца наблюдения, флешки, письма из Катманду — всё это осталось там, в другой жизни, за сто с лишним километров отсюда.

А здесь была печь, перина, котлеты, кот и бабушка в кресле-качалке.

Серию мы досмотрели до конца. Лаура в очередной раз кого-то перехитрила, бабушка осталась довольна. Я выключил телевизор, помог ей подняться.

— Ну, спать. — Она зевнула, прикрыв рот сухонькой ладошкой. — Завтра рано вставать, мужики к