Наизнанку - Аластер Рейнольдс

— Всплеск не даст нам выбраться отсюда, сэр, — сказал Мортлок.

— Нас беспокоит не всплеск, — холодно ответил Рамос. — Это перемещение воды. Будет волна. Очень значительная волна. Мы должны двигаться!

— Уже слишком поздно, — сокрушалась графиня Косайл. — Никто из нас не выживет. Рельеф местности не позволяет этого сделать. Форма этой лагуны будет ограничивать воду во все более мелком объеме. Поскольку волна должна куда-то выходить, она будет набирать высоту. Я думаю, теперь мы знаем, почему «Европа» налетела на эти скалы. Она была подхвачена и перенесена сюда подобным катаклизмом, который, несомненно, сокрушит нашу собственную «Деметру».

Волна теперь была ближе, гоня перед собой холодный, влажный ветер.

— Что мы можем сделать? — спросил Мергатройд.

— Ничего, — решительно сказал Рамос. Он посмотрел на меня сверху вниз со слабой улыбкой. — Я думаю, каждый человек в конце концов задумывается о том, как он умер, Сайлас. Что касается меня, я всегда считал, что здесь замешан порох. Оказывается, я был прав в этом отношении. Но не предусмотрел именно этих обстоятельств.

На последнем издыхании мне удалось невесело усмехнуться, прежде чем я снова умер.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Вода брызнула мне на правую щеку, и я пришел в сознание. Моя левая щека лежала, прижавшись к столу, на котором я впал в оцепенение.

— Извините, — сказал Мортлок без особого сочувствия в голосе. — Я не хотел опрокинуть на вас этот стакан. Я просто хотел вас подтолкнуть, и…

Я оторвал свою звенящую голову от стола. Моргнул, но все вокруг упорно оставалось расплывчатым. Мой собственный почерк превратился в размытое фиолетовое пятно. В голове пульсировала боль. Отчасти эта пульсация была вызвана постоянным гулом двигателей «Деметры», но не полностью. Я нащупал очки. Какая-то часть мира снова оказалась в центре внимания, но не вся.

— Волна, Мортлок, — сказал я, все еще находясь на грани между сном и явью.

— Волна, сэр?

— Лагуна и колесный пароход. Мыс… — Но я замолчал, мгновенно и с болью осознав, что мои слова не имеют смысла для этого человека, а моя болтовня была всего лишь последствием слишком яркого сна. — Простите меня.

— С вами все в порядке. Со мной происходит то же самое, когда меня слишком внезапно выдергивают из постели. — Его взгляд опустился на промокшие остатки моей рукописи, на которые он опрокинул мензурку. Работа таяла у меня на глазах, буквы превращались в листья водорослей, видневшиеся сквозь подводный мрак. — Вы ведь сможете повторить это еще раз, не так ли? — спросил он, искренне переживая за мои напрасные труды.

— В ваших устах это звучит так же просто, как покрасить забор. — Но, поборов тщеславие, я согласился с его доводами. — Да, я переделаю это, а в идеале улучшу то, что было раньше. По правде говоря, я сам себя загнал в угол. Я чувствовал, что повествование требует привнесения драматизма, поэтому придумал что-то драматичное. Единственная трудность заключалась в том, что в итоге драма убила весь мой состав персонажей. Боюсь, я немного перестарался.

— Это было немного неосторожно, — сказал Мортлок.

— Что ж, вы разбудили меня не просто так. Неужели капитан все-таки решил поступить разумно и повернуть корабль обратно? Этот узкий проход едва не стоил нам двигателя, а эти ледяные стены, возвышающиеся вокруг нас, выглядят так, словно они рухнут, если мы просто подышим на них.

— Нет, мы не разворачиваемся. На самом деле, мы идем все дальше, как хорек за барсуком. — Он приложил ладонь рупором к уголку рта и понизил голос до полушепота. — Они не хотят, чтобы я сообщал вам об этом до официального сообщения, но думают, что близки к тому, чтобы найти это. Все очень взволнованы, но стараются этого не показывать.

— Благословенная трещина Топольского, — сказал я, с трудом веря, что это может быть правдой. — Что ж, будем надеяться, что это все, на что он рассчитывал. И будем надеяться, что «Деметре» будет так же легко уйти, как и попасть внутрь.

Мортлок ушел. Я налил себе еще одну порцию радия, чтобы прогнать дурные мысли, вертевшиеся у меня в голове. Теперь стало понятно, что между волной и моим пробуждением было видение, как я, спотыкаясь, продвигаюсь по каменному туннелю, стремительный кошмар, наполненный ужасной уверенностью в том, что сам уже мертв. Чем больше я зацикливался на этой интерлюдии, тем больше она вытесняла ужас перед волной и моей смертью на скалах. Я решил, что это был не новый сон. У меня и раньше такое бывало, и всегда это возникало в тот момент, когда я сталкивался с отраженным видением моего собственного черепа, смотрящего на меня из глубины души. Только доза радия могла уничтожить последние обрывки этого сна, но с каждым разом ее действие оказывалось все менее длительным, и доза должна была быть все сильнее. Теперь я почти мог видеть его чудесное, убаюкивающее свечение при свете лампы в каюте.

— За современное чудо нашего времени, — сказал я, поднимая пустой стакан в знак приветствия. — И за вечное избавление от дурных снов.

Когда сквозняк сделал свое дело — я почувствовал себя, по крайней мере, немного отдохнувшим и несколько освобожденным от оков кошмара, — я закрыл за собой решетчатую дверь и двинулся по центральному проходу, пока не добрался до рубки управления «Деметры».

Капитан Ван Вут стоял позади старшего пилота Мергатройда, который отвечал за управление дирижаблем, сидя в своем брезентовом кресле и действуя сложным набором рычагов с медными ручками, которые управляли нашим полетом. Над креслом пилота, на виду у Мергатройда и Ван Вута, располагались многочисленные циферблаты, каждый из которых представлял собой миниатюрное ювелирное изделие, покрытое радием.

— Пропеллеры, лейтенант Мергатройд.

— Пропеллеры, капитан.

— Угол падения три градуса.

— Угол падения три градуса, капитан.

— Поверните на восемь градусов влево.

— Восемь градусов влево, капитан.

Так все и шло: Ван Вут отдавал, казалось бы, бесконечный список спокойно сформулированных приказов, а Мергатройд повторял и выполнял эти команды, как будто эти двое были разными организационными компонентами некоего большего организма, наиболее полным выражением которого была «Деметра».

Рубка управления была с трех сторон окружена большими, продуваемыми сквозняками иллюминаторами, скошенными вниз. По обеим сторонам проплывали ледяные стены, крутые, как в каньоне. Они тянулись дальше, исчезая во мраке. Солнце в это время стояло низко, и мы уже двигались по погруженным в густую тень глубинам траншеи. Наша наполненная водородом оболочка, вздувшаяся над гондолой, казалась призрачной массой, на ее боках едва угадывались последние слабые лучи солнечного света. По левому и правому борту,