Наизнанку - Аластер Рейнольдс

он выполняет свою работу, — сказал я. — Но не в ущерб своему здоровью. Я не хочу, чтобы он сгорал, как сигнальная ракета, только потому, что не знает, когда дать отдых своему разуму. Кто бы из вас ни заставлял его так…

— Наблюдаю! — крикнул один из наблюдателей. — Прямо по курсу, капитан, около полутора тысяч метров!

Раздался мрачный голос Ван Вута: — Двигатели полностью остановлены!

Лица прижались к переднему окну гондолы. Наши сердца замерли в груди, когда мы уставились в ужасающую пустоту. Это был контакт! Лучи прожекторов скользнули по краю чего-то, свисающего с потолка: на этот раз это был не выступ скалы или льда, а нечто гораздо большее, со всеми жуткими признаками искусственности.

— Сооружение! — воскликнул Топольский, в волнении дергая себя за бороду. — Наконец-то мое Сооружение! Ада! Немедленно внесите изменения в свой текст! Вычеркните старое и вставьте новое! Ваш свежий заголовок звучит так: — «Топольский обнаружил перевернутую цитадель под корой полой Земли! Все учебники истории немедленно устарели!»

— Разве мы сейчас не упоминаем Симмса? — спросила мисс Косайл, покусывая кончик желтого карандаша.

— Ему придется довольствоваться сноской, дорогая девочка. Одним жестоким ударом он оказывается изгнанным в пыльные дебри открытий! Любой человек мог бы предположить, что Земля полая. Чтобы найти это Сооружение, понадобился Топольский!

— Другие люди, должно быть, видели это мельком, иначе вы не стали бы прилагать столько усилий, чтобы найти это, — сказал я.

— Несколько пятен света на нескольких зернистых пластинках, полученных при опускании камер в это отверстие, не являются открытием в общепринятом смысле этого слова, Коуд. Открыла ли чайка Америку, когда впервые заметила эту туманную береговую линию? — Он пробормотал герру Брукеру: — Этот ужасный человек будет мешать мне на каждом шагу. Зачем нам вообще понадобился врач?

Рамос, который подслушал этот разговор, сказал: — Без него я бы здесь не стоял. Так что, возможно, нам не стоит недооценивать его заслуги, особенно когда мы все еще можем в них нуждаться.

— Дорогой капитан, — сказал Топольский, теряя терпение. — Пожалуйста, подведите нас поближе! Каждая секунда промедления — это секунда, в течение которой мы лишаем встревоженный мир информации об этом призе!

Капитан несколько мгновений ничего не говорил. Затем осторожно кивнул: — Продвигаемся крайне медленно.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

На воздушном корабле ничто не совершается без крайней меры предосторожности. Это правило особенно применимо к воздушному кораблю, наполненному водородом, который плывет под каменным небом, над бездонным черным морем, на глубине многих миль от поверхности Земли, вдали от малейшей возможности получить помощь. Мы продвигались вперед с величайшим трепетом, преодолевая расстояние до Сооружения со скоростью, едва превышающей скорость пешехода. Гул наших двигателей отражался от потолка, создавая ужасное эхо. Если здесь, внизу, и водились привидения, то мы наверняка их уже разбудили. Но мы пришли сюда, чтобы исследовать, и поэтому крались дальше, нервные незваные гости в доме мертвых, но воодушевленные работой науки. Каждый шаг, приближавший нас к этому объекту, был победой разума над низменными суевериями, и постепенно, по мере того как наши прожектора нащупывали пропасть и начинали освещать объект все ярче, наша коллективная воля была вознаграждена.

Это было трудно описать, потому что то, что мы могли видеть в его форме, никак не было связано с привычным опытом. На самом деле оно не напоминало ни одну цитадель, даже перевернутую, за исключением, возможно, какого-нибудь безумного Вавилонского столпотворения, созданного в воображении такими, как Босх. Оно не было похоже ни на ракушку, ни на сталактит. Не было оно и похоже на люстру или наполовину вылезшую личинку.

Но оно уже появилось, или было в процессе появления, или каким-то образом наполовину входило в потолок, а наполовину выходило из него, так что в пустоту уходила только его часть. Сколько всего находилось там, наверху, погребенное в скале, мы могли только догадываться, но видимая часть была намного больше «Деметры», простираясь на четверть мили вниз от потолка и примерно на такое же расстояние в поперечнике в самом широком месте. В свете наших прожекторов у него было два типа поверхности, расположенные на разных участках. У одного из них был гладкий серый блеск, напоминающий олово, и слабый рисунок чешуек. Другой вид был похож на ощетинившийся городской пейзаж из близко расположенных башен и шпилей, выступающих наподобие защитных шипов. Эти области чередовались по всему объекту, намекая на какое-то логическое обоснование, какой-то организационный принцип, который пока ускользал от нас.

Его форму невозможно было передать иначе, как в самых общих чертах. Он немного походил на пропеллер с толстыми лопастями, немного на свернувшегося кольцами питона, немного на конфету, которую крутили и перекручивали до тех пор, пока не утратилось всякое представление о ее первоначальной форме. Его выступы, лепестки и вогнутости были либо гладкими, либо с шипами, но никогда не представляли собой смесь того и другого.

Мы начали медленно облетать объект. Мисс Косайл подвергла себя риску, экспонируя новые катушки с пленкой, а Дюпен погрузился в наброски, бормоча, делая наброски, вырывая листы и снова бормоча. Он рисовал так же яростно и точно, как и всегда, но что-то в форме сводило на нет его усилия, как будто сам объект не просто предстал перед нами в изменяющемся виде, но и медленно переходил из одной обманчивой конфигурации в другую. В конце концов, это занятие оказалось слишком утомительным даже для Дюпена, и с ним случилось что-то вроде невнятного припадка, после чего я приказал привязать его к постели на неопределенный срок. Меня не интересовало, кто, по его мнению, довел его до этого безумия, но я обязан был позаботиться о нем.

— В этих поверхностях есть что-то особенное, — сказал он мне, когда я почти силой уложил его на койку. Его кожа блестела, пижама уже промокла от пота. — Я думаю, что это тени прежней формы, реликты более ранней конфигурации. Как будто что-то было внутри, а что-то снаружи. О как бы я хотел, чтобы у меня были мои книги!

Я дотронулся рукой до его лба. Это было невыносимо. Я посоветовал ему попытаться отдохнуть.

— Я хочу отдохнуть, но не могу! Это слишком важно для этого.

Я настаивал, что нет ничего важнее.

— Им нужен мой разум.

— Кем бы они ни были, Раймон, вы больше не будете обращать на них внимания. — Я повысил голос настолько, насколько осмелился. — Я ваш врач, и на этом все заканчивается.

Лихорадка, охватившая «Деметру», была последним, что нам было нужно, но пока что Дюпен, казалось, был единственным страдающим, и притом стойким. Какой бы ни