Пятно на репутации его светлости - Алиса Князева

прежней Настей. И было ли вообще. По логике да, но на деле кто его знает? Вот будет здорово, если ничего не было… Тогда, получается, я вела себя как героиня горячих любовных романов: вроде девственница, но удовольствие получает сразу и в полной мере. М-да.

Голову можно сломать с этим Константином! Наверное, он решил, что жена набралась опыта где-то на стороне? Это бы всё объяснило. Но ничего особенного я не делала… Надо было совсем бревном лежать? А я позволила себе перестать сопротивляться и немного погладить мужа там, где обычно не трогаю. Какой кошмар!

Только я ожидала немного другого эффекта, но его, кажется, коротнуло не в ту сторону. Гад!

Ладно, лучше просто забуду, переключусь на что-нибудь другое. Уж догонять его и спрашивать, что это на него нашло, точно не собираюсь. Ему же хуже, между прочим!

Привожу юбки в порядок, поправляю причёску, глянув в зеркало. Пойдёт. А пока я вернусь к картине. Может, и не стоит браться за неё, когда я в бешенстве, но эмоции куда-то нужно выплеснуть, иначе я не успокоюсь и точно сбегу с каким-нибудь цыганом. Назло!

Подхожу к столику и разглядываю листы. Но сосредоточиться не получается: мысли убегают, в воспоминаниях всё время всплывает потемневший взгляд Константина, его лицо с едва заметным шрамом, ощущение его кожи под пальцами… Какой тут повар и блины? Мне совсем не до этого.

Перебираю листы, пока не нахожу чистый. Беру карандаш. Ну всё, Костя, сейчас ты у меня получишь! Художника обидеть может каждый, но не каждому потом понравится свой портрет.

Я яростно веду карандашом по бумаге, не заботясь о линиях и композиции, просто выпускаю эмоцию. Рисую что-то, похожее на шарж и пририсовываю рожки. В шаржах я не сильна, поэтому выходит просто странная рожа, очень условно похожая на Константина. Но мне становится легче.

Вожу по бумаге в задумчивости, и рядом с рожицей появляется мужская рука, отдельно глаз, а потом и голая спина с прорисованными мышцами — это я снова вспомнила тот момент, когда моя рука скользнула под его рубашку, и…

Так, ладно. Пора и за работу.

Только в мастерской у меня получается по-настоящему успокоиться. Здесь тихо и спокойно, само окружение настраивает на нужный лад. Я уже предвкушаю момент, когда кисть впервые коснётся холста.

Но сначала подготовка.

Сергей уже ушёл, Елена Петровна занята тем, что собирается в гости к приятельнице, а я пользуюсь моментом и зову Меланью помочь.

Вдвоём мы быстро наводим порядок на столе: расчищаем место, раскладываем кисти и недавно сделанные краски, готовим грунт по рецепту, найденному в мастерской.

Выбираю небольшой, но добротный холст — Сергей держит неплохие запасы. Натянуть его на подрамник, оказывается, непросто, ведь Настя подобным ни разу не занималась. Мне помогает Меланья, которая быстро схватывает суть: следить, чтобы нити холста были параллельны подрамнику, зафиксировать гвоздями сначала по центру, а потом идти к углам. Без подмоги я бы не справилась.

— Как всё это, оказывается, хитро устроено и непросто, — комментирует она, словно делясь секретом. — Я думала, что там, у этих художников, кистью помахал, и картина готова. Пустяки. А оказывается, столько мороки, чтобы всё подготовить.

— В любом деле есть свои секреты и нюансы. Только со стороны всё простым кажется.

Затем я накладываю грунт, следя за тем, чтобы он лёг равномерно.

За всеми этими делами я уже не думаю о Константине, и это хорошо. Много чести ему. В голове не остаётся ни одной лишней мысли. Только предвкушение.

— Барыня, я волновалась, что муж вас уж очень отругает, — снова решается заговорить со мной Меланья. — У нас шептались, что Елена Петровна наговорила про вас всякого, довела барина. Вы, если что, меня зовите, я подтвержу, что мы этого мужика не знаем и в первый раз с вами видим.

— Спасибо, Меланья. Никто меня не ругал, Константин Дмитриевич меня… выслушал и ушёл. Так и передай, если Елена Петровна спросит, — хмыкаю я.

Недалеко от правды. Внутри снова закипает котёл злости.

— Барыня, а учиться рисовать сложно?

Перевожу взгляд на Меланью, которая неуверенно опускает плечи и мнётся. Ей вроде бы и хочется, и интересно, и в то же время девушка прикидывает свои шансы на успех. Я не могу пройти мимо. Почему бы и не объяснить основы, пока сохнет грунт?

— Если по шагам всё делать, постепенно, то не сложно. Вот, посмотри. Это шар…

Я нахожу лист и на примере объясняю ей про направление света, блик, тень и рефлекс. Меланья не понимает, к чему это всё, пока я не показываю ей вазу и то, как падает на неё свет. Предлагаю нарисовать, но Меланья отказывается — дел полно, а она и так со мной задержалась.

Грунт как раз подсыхает, и я переношу рисунок. Беру мягкий уголь и осторожно, почти не нажимая, намечаю основные линии. Повар у печи, его рука со сковородой, мальчишка у топки. Свет, падающий справа от огня, и встречная тень от окна. Композицию я уже продумала, осталось только оживить.

Первым делом делаю подмалёвку разбавленной краской, чтобы обозначить основные тона. Пишу по памяти, да и нет у меня цели сделать всё точно.

Затем прокладываю тени. Те места, где печь оставляет густую, почти чёрную глубину. Углы, складки на рубахе повара, низ лица. Умбра ложится мягко, и я сразу вижу, как оживает картина.

Теперь свет. Беру свинцовые белила, смешиваю их с каплей охры, чтобы получить тёплый, молочный оттенок. Им пишу блики на сковороде, на лбу повара, на щеке мальчишки. Свет от огня кладу тонкой лессировкой, прозрачным слоем поверх умбры. Это моя любимая техника: дать нижнему слою просвечивать, а сверху лишь слегка тронуть цветом.

Время течёт незаметно.

Меланья дважды заглядывает в мастерскую, приносит чай и булку, но я лишь отмахиваюсь. Кисть держу на весу, прищуриваюсь, отхожу на шаг, снова приближаюсь. Лицо повара — самое важное. Он не красавец, нос картошкой, щетина, морщины. Но в его глазах, в том, как он смотрит на сковороду с блинами, есть что-то почтительное, торжественное. Будто он не просто готовит еду, а творит таинство.

— Немного охры на скулы, — шепчу я. — И чуть-чуть киновари в тени под носом… да.

Пишу мелкими, уверенными мазками. Я перестаю замечать, как болят пальцы, как затекла спина, как в горле пересохло от скипидарных паров. Теряю счёт времени.

Глебка, поварёнок, получается легче. Свет на его лице падает снизу, от углей, и я пишу его почти одними рефлексами: тёплый жёлтый на подбородке, рыжие блики на щеках, и сине-фиолетовые тени на шее — это от воротника. На его лице и в его позе усталость и детская серьёзность.

Я макаю