Пятно на репутации его светлости - Алиса Князева

— Деловое предложение? — переспрашивает он, проходя в гостиную и жестом приглашая меня следовать за ним. — От кого же? От супруга твоего?

Я прохожу и сажусь на краешек стула, спину держу прямо. Отец устраивается в кресле напротив и смотрит выжидающе.

— Слыхал я, Константин Дмитриевич фабрику приобрёл, — продолжает он, не дожидаясь ответа. — Жестяную. Это верный ход. Я всегда говорил: Градов — человек пробивной, из тех, что на плаву держатся при любой погоде. За такими успех тянется. Ежели он хочет какое дело с Шубиными затеять — я бы послушал. Так что там у вас?

Внутри у меня всё сжимается.

Он думает, что я здесь по поручению Константина. И, боюсь, когда узнает правду, его энтузиазм, скорее всего, улетучится мгновенно.

— Папенька, — начинаю я осторожно, — это не касается фабрики. И не касается Константина Дмитриевича. Это моё предложение. Личное.

Брови отца ползут вверх. Он откидывается на спинку кресла и смотрит на меня с таким выражением, будто я только что предложила ему купить живого медведя.

— Твоё? — переспрашивает он. — И что же ты можешь предложить, Настасья?

Я достаю из саквояжа небольшой эскиз — один из тех, что я сделала на кухне, пока работала над основной картиной. Не саму картину, конечно, — та ещё не высохла, да и не довезла бы я её в экипаже. Но эскиз достаточно хорош, чтобы дать представление.

— Это набросок, — я протягиваю лист отцу. — Картина сейчас дописывается. На ней повар у печи, в кухне, за работой. Сюжет из народной жизни.

Отец берёт лист, смотрит и молчит. Вертит в руках, подносит ближе к глазам, потом отодвигает. Я внимательно слежу за его лицом. На нём сменяются удивление, недоверие, что-то похожее на любопытство, и, наконец, разочарование.

— Погоди, — говорит он, откладывая лист. — То есть ты хочешь сказать, что пришла ко мне… с картиной?

— Да. Её написал… пишет один талантливый художник, которому нужны деньги и которых зхочет её продать. Я предложила помощь в поиске посредника, того, кто сможет найти покупателя. В столице или здесь, но среди состоятельной публики.

Фёдор Степанович смотрит на меня долгим, изучающим взглядом. Потом вздыхает, трёт переносицу.

— Дочка, — говорит он, и в его голосе появляется та терпеливая интонация, с какой объясняют детям очевидные вещи. — Ты понимаешь, что картины — это не товар? Не мука, не лес, не пенька. Их не продашь по весу и по счёту. Сегодня купили — завтра нет. Один мазня, другой шедевр, и поди разбери, что из них что.

— Понимаю, — киваю я. — Но именно поэтому я и пришла к вам. У вас есть связи. Вы знаете людей, которые могут заплатить за хорошую работу. А работа, папенька, хорошая. И тема… такое сейчас в высоких кругах модно. Интерес к простым людям, обычной жизни, в противовес красивому, но ненастоящему.

— Ага, знаю я, в каких кругах такое модно. Среди столичных чудаков, неблагонадёжных всяких, не иначе. А то и вообще… вольнодумцев!

— Не только, — рискую поспорить я. — К тому же, в самой картине нет ничего такого. Ничего высмеивающего, злого. Просто мирная сценка.

Отец снова берёт эскиз, разглядывает. Качает головой.

— Кто рисовал-то?

Я делаю глубокий вдох.

— Он не хочет называть своего имени. Сам понимаешь, дело рискованное. Если картина не найдёт своего покупателя, имя начинающего художника может быть опорочено, и он уже никогда не сможет писать. Поэтому пусть оно останется загадкой, это ведь может подогреть интерес к картине?

Тишина. Фёдор Степанович поднимает на меня взгляд. В его глазах мелькает что-то: то ли удивление, то ли, недоверие.

— Вот оно что, — отец усмехается, но как-то невесело. — Интриганка, значит. Поди Сергей Дмитриевич ваш снова влез в долги, да перед братом подставляться не хочет, вот и приплёл тебя к этой авантюре.

Я ничего не говорю. Если признаться, что картина моя, реакция будет ещё хуже.

— Ну и семейка у вас, Настасья. Впрочем, я не удивлён.

— Вы поможете или нет?

Он встаёт, подходит к окну. Смотрит на заснеженную улицу. Пальцы машинально крутят перстень — привычка, которую я помню по обрывкам чужой памяти. Он всегда так делает, когда думает о деньгах.

— Картина… — произносит он, и в его голосе появляются задумчивые нотки. — С искусством, дочка, всегда так: можно прогореть, а можно озолотиться. Вроде бы пустяк, безделица: холст, краски, деревянная рама. А вроде бы иной раз за такую безделицу люди целые состояния выкладывают. Поди разбери, что перед тобой — шедевр или мазня.

Он оборачивается и смотрит на меня. Взгляд уже не усталый, а цепкий, оценивающий.

— Вы продадите её?

Глава 34

— Да я ж откуда знаю? — открыто усмехается отец. — Может, продам, а может, не продам. Я не ведаю, что в этом искусстве продаётся, а что нет — поди разберись.

— Но всё же, попытаться стоит, — мягко подталкиваю я.

— Стоит ли возни? Понимаешь, если бы это был известный кто, с именем, с репутацией, я бы даже не думал. А тут… какая бы прекрасная картина ни была, много денег не выручишь, если художника не знают.

— Я понимаю. Но исключения всё же есть, — продолжаю настаивать я, стараясь не переборщить. — Особенно когда за неизвестного, но талантливого художника, техника которого не уступает заграничной кисти, поручается купец первой гильдии, не последний человек в Светлоярске.

Шубин хмыкает и поглаживает бороду.

— Твой знакомый за границей учился? То есть, это не Сергей Дмитриевич?

— Не он. А насчёт заграницы… Можно сказать, учился, у разных мастеров понемногу.

Обучение по видео ведь считается? Я много заграничных артеров смотрела: с обучающими роликами, и с развлекательными, когда процесс рисования ускоряют, и даже онлайн-трансляции, когда рисуют и болтают.

Отец Насти смотрит на меня и всё ещё сомневается. Надо «добить».

— Подобные картины вскоре станут модными. Тот, кто купит её сейчас, через десять лет будет хвастать, что заметил талант раньше остальных. И цена за неё взлетит.

Отец хмыкает. Но уголки губ чуть дрогнули — кажется, моя деловая хватка его забавляет.

— Ох, и в кого ты у меня такая, Настя? Ещё вчера не разбиралась, а сегодня так говоришь уверенно.

— В Шубиных, — решаю польстить я. — Кровь не водица, батюшка. Но я не за один день разобралась, я всё время эти разговоры за столом слышу, когда Сергей Дмитриевич тему поднимает. А недавно с учителем его познакомилась, с Павлом Геннадьевичем, когда тот в гости заходил.

— Павел Геннадьевич… Не Лесов часом?

— Фамилию постеснялась спросить. Это учитель Сергея из училища.

— Ну точно Лесов!