Реликтомант - Аристарх Риддер

— Дозорный у нас, положим, Булыч.

— Ну конечно. Булыч, — обиженно высказался Гараж. — Везде у тебя Булыч! А этот рыжий, тебе рассказать, что он с моими углами делал? Годами! Годами! — с чувством повторил он второй раз.

— Знаю.

— Знает он.

— Знаю и молчу. Из уважения к обеим сторонам.

Под верстаком валялась брезентовая рукавица, отвоёванная недавно в честном бою. Хозяин её за весь вечер так и не появился.

Гараж между тем зашёл с другой стороны, и зашёл красиво.

— Ты о людях подумай, начальник. Тринадцать душ внизу спят под крышами, которые текут в четырёх местах. И когда полезут враги, побегут они не в чисто поле. Побегут они сюда, ко мне, на горку. А я стою с просевшей створкой и терплю.

— То есть о людях беспокоишься.

— О людях. Я в последнее время только о них и думаю. Особенно ночами.

— И полки под краской тут совершенно ни при чём.

— Полки, — с достоинством сказал Гараж, — идут в списке седьмым пунктом. Могу зачитать первые шесть, чтобы ты убедился.

Он зачитал. С нумерацией, не торопясь, с интонацией управляющего, который тридцать лет ждал этой минуты и всё это время репетировал перед зеркалом.

Первым номером шли ворота и просевшая левая створка. Вторым стеллаж у восточной стены, который, если верить Гаражу, кренится с того самого дня, как я поставил на него ящик с болтами и забыл про него на четыре года. Третьим шла отмостка, потому что вода подходит, а это, между прочим, вопрос здоровья. Четвёртым была вентиляция, пятым крыша над задним углом, а шестым в списке стоял водосток, которого у меня никогда не имелось в природе, но который Гараж считал похищенным лично у него и, кажется, знал, кем именно.

Я слушал и ухмылялся.

Почему он не попросил прямо? Да очень просто. Прямая просьба у него проходит по разряду попрошайничества, а забота о стратегической точке это уже деловой разговор двух хозяйственников.

Самое приятное во всей его речи было то, что он не соврал ни разу. Всё правда, от первого пункта до седьмого, но выложена ровно в том порядке, в каком ему удобно.

Так что по существу дела он был прав, и знал это ещё до того, как открыл рот.

За воротами простучали шаги, и мимо, вдоль стены, деловито проследовал страус. Тот самый, который днём проглотил три самореза и с тех пор выглядел бодрее всех прочих.

— Пойду поем, — сказал я, вставая. — А ты подумай пока, что будешь делать, если я выберу не тебя.

— Скрипеть, — печально сообщили стены. — Демонстративно.

Внизу уже отужинали, но Глафира держала на печи котелок и разогревала мне сама, из принципа, никого к этому делу не подпуская.

Ели во дворе среднего дома, при двух лампах на аккумуляторе, и от ровного белого света всем было слегка празднично. Управляющий, пользуясь случаем, разложил на коленях доску и что-то на ней подсчитывал угольком, шевеля губами. Лакей чинил себе башмак. Где-то за домами тяжело и сыто вздыхали страусы.

Я сел на бревно рядом с Дитрихом и задал вопрос, который вертел в голове всю дорогу с холма.

— Допустим, у человека есть три инструмента и взять он может только один. Первый умеет вытаскивать из старой вещи её лучшее свойство. Второй позволяет один раз сделать вещь и потом двадцать раз повторить её чужими руками. Третий чинит и улучшает дома.

Дитрих отставил миску. Думал он долго, основательно, и я его не торопил.

— Второй, — сказал он.

— Почему?

— Потому что ты один, господин. — Он показал ложкой на деревню, на людей у ламп, на тёмный забор. — Рук у тебя две, и обе постоянно заняты. А тут выходит, что рук становится двадцать. А вы сможете заняться чем-то более важным, чем кровати, чтобы у Ганса на плече висело то, чем можно бить, а у мальчишки на воротах было то, чем можно достать издали.

— Луки?

— Да хоть рогатины. Двадцать одинаковых рогатин это уже строй. А одна хорошая это одна хорошая, и когда её владельца завалят, она ляжет рядом с ним.

Граф Вольдемар, сидевший у стены с прямой спиной, повернул голову.

Он всё ещё был плох. Дурманом его приложило крепче остальных, и вставал он по-прежнему медленно, держась за что придётся, хотя вслух признавать этого не любил.

— Дитрих думает о войне, — сказал он. — А я подумаю о деньгах, с вашего позволения. Вещь, которую можно повторить, называется товар. У нас нет ни ремесла, ни земли, ни имени. Но если у нас будет товар, к нам приедут. Люди идут не туда, где хорошо, а туда, где им что-то нужно.

Володя вообще любил такие формулировки. Я заметил за ним эту привычку ещё в первый вечер и, признаться, оценил.

На том разговор и умер, потому что Глафира принесла котелок, а спорить с Глафирой в тот момент, когда она несёт котелок, не рискнула бы и Соня.

Обратно я поднимался в темноте, не торопясь, и думалось на подъёме хорошо.

Дитрих прав, и Володя прав, и оба правы про послезавтра. Рецепт хорош, когда есть что размножать и кому это продавать.

Разбор пока тоже не так актуален. Он станет полезным, когда у меня будет не одна кирка и две кровати со слабыми особенностями, а на постоянной основе начнёт попадаться что-то более приличное.

Главное, чтобы система потом дала мне их выбрать в удобный момент. Но даже если нет. Улучшать строения, как вещи? Это звучало по-настоящему интересно.

И прямо сейчас у меня есть четыре дома, колодец с обвалившимся срубом, амбар, стоящий на честном слове давно уехавших хозяев, и забор, который я сегодня пилил, прекрасно понимая, что он не удержит никого дольше десяти секунд.

Но главное, у меня был Гараж. Ворчливый и самонадеянный. Но он меня тридцать лет не подводил. И сейчас именно в нём моя главная надежда на выживание.

Так что паузу на «подумать» перед финальным выбором я взял чисто номинально. Прост потому что привык подходить к важным делам основательно.

И мнения других я послушал ради того же. Вдруг бы они показали мне ситуацию под другим углом? Но нет. Я только ещё раз уверился в том, что первый мой порыв был правильным.

И вовсе не потому, что Гараж меня