Реликтомант - Аристарх Риддер

Загон он их перекидывал через плетень буквально пинком. Они выпрыгивали обратно через минуту. А значит у Булыча снова было занятие, которое он явно воспринимал, как игру.

За Булычем, разумеется, носилась Соня.

— София! — кричала Элеонора от велогенератора. — Вернись и помогай!

— Я помогаю!

— Ты не помогаешь, ты бегаешь!

— Я бегаю и помогаю!

Чем она помогала было ведомо ей одной, потому что доску, которую ей велели придерживать, она бросила ещё четверть часа назад.

Изольда посмотрела на всё это с крыльца, ничего не сказала и ушла в дом. Я к тому времени уже понял, что молчание графини штука многослойная, и в этом конкретном слое читалось примерно: «делайте что хотите, я в этом не участвую».

Сам я в то утро пилил доску на забор.

Работа пока была механическая. Доска шла из разобранных домов, гнильё летело на дрова. Остальные же доски я подрезал по размеру, если надо и откладывал.

Дитрих постоял рядом, посмотрел на стопку и сказал то, что думал.

— Не удержит, господин.

— Знаю.

— Они через такое прорываются. Я видал, как в Оршице тын в два бревна снесли за минуту.

— Тоже знаю.

Старый вояка подождал продолжения, не дождался и ушёл, всем своим видом сохраняя за собой право сказать потом «я предупреждал».

А я продолжил пилить, потому что забор мне был нужен вовсе не против набегов.

Точнее и против них тоже. Но не так, как думал Дитрих.

Конечно, я понимал, что деревянные доски даже для низших демонов не станут непреодолимым препятствием. Да и сражаться с ними мы планировали на подходах к деревне, желательно возле Гаража.

Но, если уж так случится, что они всё-таки прорвутся к домам, то даже несколько секунд, которые они потратят на этот забор, могут спасти чью-то жизнь.

А ещё он нужен, чтобы у людей внутри было ощущение, что они живут в деревне, а не посреди чистого поля. И это действительно важно.

Человек за оградой работает, а человек в поле оглядывается.

А позже и каменную стену поставим. Нормальную, с фундаментом, с обходом поверху и с воротами на петлях, которые я выварю сам.

Но пока что у нас есть только доски, да гвозди из ведра.

Работа мне нравилась. Спокойная, даже в чём-то умиротворяющая… ровно до той минуты, пока очередной страус не влетел мне под верстак, снёс струбцину, наступил на угольник и вылетел с другой стороны, унося на шее моток бечёвки.

Я положил шуруповёрт.

Есть предел, за которым сосредоточенность становится невозможной. У меня он наступил.

Ближе всех оказался Миша.

Богатырь таскал брёвна от разобранного дома к будущей поленнице и на страусов внимания не обращал вовсе, потому что при его габаритах птица размером с утку это даже не помеха, а так, шевеление под ногами.

— Миш. Вопрос. Кто у нас со страусами дело имел?

Он опустил бревно, подумал и честно ответил:

— Я имел.

— Отлично. И как?

— Запечённых много раз ел. Один раз жареных, на празднике урожая. — Миша поскрёб затылок. — Страус для меня всегда был уже на блюде, господин Никифор. Всё, что я про них знаю, это какой к ним соус и сколько сыпать перца. Перца надо много, они пресные. Но тут вам больше Глафира расскажет

Ценнейшие сведения. Жаль не в тему.

— А кто про их поведение знает?

— Оскара спросите. Он у нас умный, книг много читал.

Управляющий обнаружился у колодца, где считал вёдра.

Выслушал он меня внимательно, но почти сразу развёл руками.

— Увы. Я вёл городское хозяйство его сиятельства. Дом, лавки, подряды, счета.

— А за городом?

— За городом у меня всегда был помощник по сельской части. Я сводил приход с расходом, а частностями занимались другие люди.

— Птица это частность?

— Птица это, — управляющий чуть помедлил, подбирая слово поприличнее, — статья дохода. Сколько её кормили и как она себя вела, я не знал никогда.

Что ж. Хотя бы честно.

Разговор наш слушал конюх.

Он вообще был мужик молчаливый, за три дня я от него услышал слов десять, из которых восемь были «ага». Стоял он в двух шагах, с топором, и в затылке у него что-то явно ворочалось.

— Ганс? — я повернулся к нему. — Тебе есть что сказать?

Он переступил с ноги на ногу.

— Есть, — согласился он.

Пауза.

— Ну?

— Я их пас. Мальчишкой. У нас деревня была вроде этой, дворов на пятнадцать, и держали таких же. — Ганс говорил медленно, будто боялся как-то неправильно выразиться. — Только у нас их так не держали.

— А как?

— Взаперти. Птичник глухой, окошко под потолком, дверь на засов. И сидят смирно.

Я поначалу решил, что ослышался.

— Взаперти они спокойнее?

— Куда спокойнее. — Ганс кивнул на площадь, где как раз пронеслись четыре штуки с пёсиком в кильватере. — В тесноте они дуреть перестают. На воле у них голова кругом идёт, а в стенах садятся и сидят.

Клаустрофобия наоборот, стало быть.

— Только взаперти их долго тоже не держат, болеть начинают, — продолжил конюх. — Так что запирают только на ночь. А днём пасут.

— Как коров?

— Как гусей. Сгоняют со всей деревни в одно стадо, голов двести, и гонят на луг. Пасут мальчишки, а если село большое, то ставят пастуха. На выпасе они тоже смирные делаются. Набегаются, наедятся, и с ними хоть что делай.

Он подумал и добавил:

— От еды они соловеют. Сытый страус спит крепко. Только всё время кормить нельзя, зерна не напасёшься, да и жиреют они, и нестись перестают.

Замечательно.

Значит, весь здешний многовековой опыт птицеводства сводится к двум решениям, и оба мне не подходят.

Гнать стадо на выпас у нас некому и некуда. Вокруг деревни Порченые земли, и за околицей в любой момент может собраться очередная волна мелочи, которая пастуха съест, а страусов разгонит по всей низине. Птиц демоны, положим, не едят, но собирать их потом придётся неделю, а пастуха мне потом не собрать никакими силами. Мой класс реликтомант, а не некромант.

Запереть насовсем? Это можно. Только тогда они перестанут нестись, начнут дохнуть, и через месяц у меня будет сарай с тухлым воздухом вместо птичника.

Проще сразу порубить на суп, как и