МУР 1951 - Сим Симович

— И что вы предлагаете? — тихо спросила Вера, подходя ближе к сыщику.

— Составить подробную анатомию зверя, — ответил Платонов, глядя в темноту подвального прохода. — Мы не станем прочесывать весь трехмиллионный город. Мы нарисуем его точный портрет: его возраст, его привычки, его образование, круг его общения и место, где он живет. Мы заставим его самого сделать шаг в нашу сторону.

— Анатомию зверя… — прошептала Шестакова, пробуя незнакомое, пугающее словосочетание на слух. — Звучит как вызов всей нашей юриспруденции, Платонов. Но, бог видит, у нас нет другого выхода. Пойдемте наверх. В дежурке остыл чайник, а у нас впереди самая длинная ночь в жизни.

Глава 9

В четвертом следственном кабинете на Петровке время давно потеряло свой привычный ход. Керосиновый фитиль в настольной лампе потрескивал, роняя на зеленое сукно тусклый янтарный круг, в котором вились тонкие сизые струйки табачного дыма. За окнами глухо выл ночной московский буран, швыряя в темные стекла горсти колючей крупы, а чугунная батарея в углу надсадно шипела, едва согревая стылое казенное помещение.

Костя Громов сидел на табурете возле электрической плитки, бережно баюкая в ладонях закопченный жестяной кофейник. Капитан плеснул крутого кипятка в граненые стаканы, бросил туда по щепотке ядреного грузинского чая «номер один» и с грохотом придвинул угощение к краю стола.

— Пейте, сыщики, пока не остыло, — прохрипел разведчик, морщась от боли в ушибленной челюсти. — Настоящий купеческий настой, смола чистая. В башке хоть малехо прояснится. А то у меня от этой подвальной пыли и сорок седьмого года мозги раком встали. Леха, ты давай, не томи. Обещал нам анатомию зверя нарисовать — вот и выкладывай, чего надумал. Только по-человечески говори, без латыни и профессорских выкрутасов, а то я себя рядом с тобой чувствую курсантом на экзамене по политэкономии.

Вера Николаевна сняла форменный жакет, оставшись в строгой белой бланжевой блузке с глухим воротничком. Девушка аккуратно заправила выбившуюся прядь за ухо, обмакнула стальное перо в чернильницу и пододвинула к себе чистый лист ватмана, прижав углы медными пресс-папье:

— Я готова записывать, Алексей Григорьевич. Только помните: через сорок восемь часов полковник Дронов потребует фамилии и адреса. Если в этом документе будут одни умозрительные догадки, нас поднимут на смех. Нам нужны приметы, которые можно проверить по картотекам.

Платонов медленно поднялся, прошелся по скрипучему паркету до черной грифельной доски, оставшейся в кабинете со времен вечерних курсов милицейского комсостава, и взял в пальцы кусок белого школьного мела. В памяти старлея отчетливо всплывали методики поведенческого анализа, которые в его прежнем времени считались азбукой криминалистики, но здесь, в суровой Москве пятьдесят первого года, звучали как чистое колдовство.

— Никаких умозрительных догадок, Вера. Только чистая логика преступления, — негромко начал Алексей, выводя в центре доски четкую надпись: «ОБЪЕКТ». — Любое серийное убийство — это не стихийное бедствие. Это система. Преступник оставляет на месте не только отпечатки сапог или окурки, он оставляет следы своей личности. Начнем с главного: где живет наш закройщик?

Грач хмыкнул, прихлебывая обжигающий чай:

— Известно где — в Москве. В бараке каком-нибудь у Курского вокзала или в Марьиной Роще среди шпаны затихарился.

— Исключено, Костя, — покачал головой Платонов, постукивая мелом по доске. — Девяносто процентов москвичей сейчас ютятся в перенаселенных коммуналках. По шесть семей на одну кухню, общие коридоры, очередь в уборную, вечные склоки, соседские уши за фанерными перегородками. В коммуналке невозможно утаить даже лишний кусок мыла или новую пару носков. А наш фигурант приносит домой трофеи — срезанные девичьи косы. Он их не выбрасывает в помойку, он их хранит, перебирает, любуется ими в тишине. От него не должно пахнуть ни женскими духами, ни кровью, ни медикаментами, иначе бдительные соседи назавтра настучат коменданту дома.

Вера оторвала перо от бумаги, ее темные глаза блеснули пониманием:

— Значит, отдельное жилье?

— Именно. И не просто отдельное, а изолированное, — уверенно вывел Алексей первое слово: «ЖИЛЬЕ». — Это либо старая профессорская квартира в тихом центре — на Арбате, Пречистенке или Знаменке, полученная еще до революции или по спецраспределению наркомата, где толстые кирпичные стены глушат любые звуки. Либо изолированный загородный дом, дача по Рижскому или Белорусскому направлению, куда он может уехать в любой момент. У него есть личное пространство, в которое никто не имеет права совать нос.

— Ладно, складно звонишь, — признал Громов, задумчиво почесывая затылок. — А по одежке он кто? Шпана в ватнике или франт в фильдеперсовых носках?

— Возраст — от сорока пяти до пятидесяти пяти лет, — Платонов провел на доске вторую стрелку, выводя графу «ВОЗРАСТ И СТАТУС». — Это зрелый, состоявшийся мужчина. Не пацан, у которого кровь в голову ударила. Молодой парень на улице привлекает внимание патрулей, особенно в поздний час. Наш закройщик одет добротно, строго, солидно. Качественное драповое пальто темного сукна, дорогая фетровая шляпа или каракулевая шапка, начищенные ботинки, шелковый кашне. В таком виде он может часами стоять в сквере у Большого театра или возле хореографического училища, и ни один постовой милиционер даже не подумает проверить у него документы. Для окружающих он — почтенный советский служащий, инженер или научный работник, вышедший подышать воздухом перед сном.

Вера Николаевна быстро строчила в протоколе, и кончик ее языка от усердия слегка коснулся верхней губы:

— Хорошо. А профессия? Вы говорили про медицинский навык?

— Профессия — ключевой узел всей головоломки, — Алексей повернулся к напарникам, обводя слово кругом. — Вспомните обеих девочек и Валевскую из сорок седьмого года. Тонкий шелковый шнур. Никаких переломов подъязычной кости, никаких синяков от судорожной борьбы. Он пережимает каротидный синус и блуждающий нерв за три секунды. Так может действовать только человек, досконально знающий анатомию человеческого тела. А срез волос? Попробуйте в темноте, на морозе, трясущимися руками срезать прядь под самый корень так, чтобы не поцарапать кожу черепа. Парикмахер? Возможно. Но парикмахер не знает анатомии рефлексогенных зон шеи. Это врач. Причем не терапевт из поликлиники, ставящий банки при простуде. Это практикующий хирург высшей квалификации, анатом или судебно-медицинский эксперт. Человек, для которого скальпель — естественное продолжение пальцев.

— Врач… — эхом повторила Вера, и перо в ее руке на секунду замерло. — Доктор, дававший клятву спасать жизни? Платонов, это же звучит чудовищно!

— Насилие всегда выглядит чудовищно,