МУР 1951 - Сим Симович

Вера Николаевна, — жестко парировал старлей. — Хирурги ежедневно видят боль, кровь, разрезанную плоть. У обычного человека вид открытой раны вызывает шок, у хирурга — профессиональное спокойствие. Он привык властвовать над чужой жизнью и смертью на операционном столе. И если в этой голове щелкает какая-то шестеренка, скальпель превращается в орудие мании.

Грач нервно заерзал на табурете, отставив пустой стакан:

— Погоди, Леха. А балет-то ему на кой ляд сдался? Чего он к танцоркам привязался? В Москве вон полным-полно баб бродит — ткачихи, продавщицы, студентки МГУ. Чего он именно за пуантами охотится?

Алексей прислонился спиной к доске, скрестив руки на груди. В кабинете повисла густая, напряженная тишина, нарушаемая лишь завыванием метели за карнизом.

— Балет — это абсолютная, доведенная до нечеловеческого совершенства геометрия тела, — медленно, подбирая слова понятные советским людям, произнес опер. — Живая женщина несовершенна. Она может устать, вспотеть, сказать глупость, постареть, отказать мужчине в ласке. Балерина на сцене кажется идеальной фарфоровой куклой, парящей над землей. Наш зверь глубоко ущербен. Скорее всего, он физически или психологически не способен к нормальной половой близости. Возможно, тяжелая травма в юности, физическое увечье или фронтовое ранение в область паха. Обычная женская страсть вызывает у него панический ужас и отвращение.

Следовательница слегка побледнела, опустив глаза на строчки протокола, но слушала с неослабным вниманием.

— В живой балерине он видит угрозу своему самолюбию, — продолжал Платонов, понизив голос. — А задушив ее, он превращает живого человека в безупречную, вечно покорную статую. Она больше не заговорит, не отвергнет его, не сделает неловкого движения. Он укладывает тела на скамейки, складывает им руки на груди, поправляет полы пальто — он режиссирует их посмертный спектакль! А срезанная прядь волос — это его вечный трофей, частица ее совершенства, которую он забирает в свою берлогу.

— Ну и паскуда… — сплюнул под ноги Грач, сжав здоровый кулак до белизны костяшек. — Чистый фашист. Душегуб с высшим образованием. А пауза эта, четырехлетняя? Ее ты как объяснишь?

— Вот тут самое интересное, — Алексей начертил на доске две даты: «1947» и «1951». — В сорок седьмом он убил Валевскую. После чего исчез на четыре года. Почему? Лагерный срок отпадает: хирурга с громким именем за уголовщину не посадили бы тихо, слух пошел бы по всей Москве. Длительная болезнь? Вряд ли, после паралича руки хирургами не остаются. Остается фронт или закрытые военные госпитали за пределами столицы. Либо правительственная командировка. Например, группа советских оккупационных войск в Германии, Австрии или закрытый санаторий для высшего комсостава на Кавказе. Он вернулся в Москву этим летом или в начале осени. Вернулся к театральной жизни, пошел на премьеру в Большой — и старый триггер сработал снова.

Вера Николаевна решительно отодвинула исписанный лист, аккуратно промокнула чернила пресс-папье и подняла на Платонова ясный, просветленный взгляд:

— Давайте сведем все воедино, Алексей Григорьевич.

— Давайте, — кивнул старлей, загибая пальцы. — Мужчина. Возраст — около пятидесяти лет. Практикующий хирург высшей категории, анатом или профессор медицинского института. Имеет отдельную жилплощадь в центре Москвы или дачу в пригороде. Материально обеспечен, пользуется уважением коллег и доверием руководства. Завсегдатай театральных премьер, возможно, имеет личные связи в дирекции Большого театра или хореографического училища, позволяющие ему знать график вечерних репетиций. В период с конца сорок седьмого по лето пятьдесят первого года отсутствовал в Москве по служебным обстоятельствам.

Грач потрясенно покачал головой, глядя на исчерканную мелом доску:

— Мать честная… Да под эту мерку в столице не три миллиона человек подойдет, а от силы пара сотен профессоров и главврачей! Это ж совершенно другой коленкор, Леха! С этим уже можно в архив Мосздрава и в Первый медицинский соваться!

— Не в Первый медицинский, Костя, — мягко оборвал его Платонов, стряхивая с пальцев белую меловую пыль. — Начнем мы с Большого театра. Убийца выбирает жертв не на улице. Он видит их на сцене, в репетиционных классах. Он должен был мелькать за кулисами, крутиться возле дирекции, присылать цветы или предлагать медицинские консультации балеринам, потянувшим связки.

Алексей замолчал, и внутри у него неприятно кольнуло. Перед глазами невольно возникла хрупкая фигурка Майи, ее летящий шаг, тонкие озябшие пальцы и доверчивый взгляд у колонн театра. Зверь бродил где-то совсем рядом с ней, дышал тем же воздухом за кулисами, присматривался к легким движениям артисток.

— Завтра утром, — твердо произнес старлей, застегивая китель, — мы идем в Большой театр. Проверим пропускной режим, списки постоянных визитеров и всех врачей, которые имеют доступ к служебным помещениям труппы.

— Я выпишу прокурорское предписание на проверку личных дел административного персонала, — Вера поднялась, собирая бумаги в папку. Ее движения были точными и собранными, но в голосе прозвучало нечто большее, чем служебная обязанность: — Отдохните пару часов, Алексей. На вас лица нет. Утром встретимся у служебного входа театра.

Метель за окнами Петровки постепенно стихала, уступая место морозному сизому рассвету. До истечения срока, отпущенного полковником Дроновым, оставалось чуть больше сорока часов, и невидимая петля вокруг шеи неизвестного закройщика начала медленно, неумолимо сжиматься.

Служебный вход Государственного академического Большого театра со стороны Копьевского переулка ничем не напоминал парадный фасад с квадригой Аполлона. Здесь не было ни монументальных колонн, ни торжественных гранитных лестниц — лишь массивная, обитая темной вытертой кожей дубовая дверь под чугунным козырьком, к которой вели обледенелые ступени.

Утро выдалось ясным, звонким и колючим; солнце висело над заснеженными крышами Театрального проезда холодным оловянным диском, но мороз ничуть не ослабел, заставляя пар изо рта вырываться густыми плотными клубами.

Внутри театра пахло совершенно по-особому: смесью канифоли, которой балетные натирали подошвы туфель, сценического лака, пыли от тяжелых бархатных кулис, дешевого столовского цикория и дорогой пудры «Красная Москва». За широкой стеклянной перегородкой вахты восседал отставной старшина в длинном суконном жилете поверх полосатой сорочки, близоруко щурившийся на вошедших сквозь толстые круглые очки.

Вера Николаевна, застегнутая на все пуговицы форменного пальто, без лишних предисловий опустила на конторку прокурорское предписание с гербовой печатью:

— Следственная группа городской прокуратуры и МУРа. Нам необходим заместитель директора по административно-хозяйственной части и комендант театра. Немедленно.

Вахтер торопливо вчитался в бумагу, мазнул взглядом по тяжелому подбородку Платонова, покосился на бандитскую физиономию Грача с пластырем на перебитом носу и суетливо схватился за ручку настенного телефонного аппарата.

Спустя пять минут сыщиков уже вели по бесконечным лабиринтам закулисья. Узкие, выкрашенные казенной охрой коридоры ветвились, взбегали крутыми лестницами вверх и